Вообще-то в его словах была определенная логика. Я ведь и сам удивился до этого, зачем Люсеньке журнал и расчеты. Но подозревать в плохом Люсеньку мне не хотелось. Тем более, она была сестрой Катеньки, которая никакой жертвой не являлась. То есть, являлась, но не грязных происков. И вообще никаких не происков. В общем, мои мысли зашли явно не в ту сторону, а пистолет в руке милиционера начал уже подрагивать, не ровен час - сдадут у лейтенантика нервишки. И вот подумайте, что мне оставалось делать? Все улики - против меня. Отдавал документы? Отдавал. Вот он, самый главный свидетель, с пистолетиком стоит. Катеньку убрал? Убрал. Как в прямом, так и в переносном смысле. Здесь, правда, свидетелей не было, но советская милиция до всего докопается, если нужно, а тут, похоже и вовсе уже не милиция делом заниматься станет, а КГБ. Там и не таких, как я, раскалывали. Ну, а начни я сейчас отпираться, в бочку лезть, лейтенантик меня, того и гляди пристрелит. Вон, у него и так уже пот на лбу выступил и руки трясутся. Хотел я ему было намекнуть, что и он теперь вроде как наш с Люсенькой сообщник, ведь видел все, слышал, а шпионку брать с поличными не стал, отпустил. Но побоялся я, откровенно говоря. Тогда бы он меня наверняка как ненужного свидетеля прихлопнул, а потом бы всех заверил, что я оказал сопротивление при задержании. Короче говоря, в полном... этом самом... тупике я оказался. И делать мне ничего иного не оставалось, как сказать лейтенантику: да, дескать, начальник, ваша взяла, вяжите. Осознаю, мол, свою вину полностью и хочу теперь следствию помочь. Дескать, там, вон в той кабиночке, есть еще тайничок, куда я микрофильмы с секретной информацией прячу, чтобы потом иностранным разведкам продавать.
Лейтенантик расцвел сразу - представил, видимо, как ему теперь орден дадут и в звании повысят - и в камеру излучателя бросился. Где, кричит, где тайник? Под полом, ору в ответ, пол разбирайте! А сам в это время аппаратуру по-быстрому включаю. Включил, вздохнул, перекрестился даже, каюсь, и нажал ту самую зловещую кнопку, что уже одну юную жизнь оборвала. Такое уж, видать, у нее было предназначение - забрала и вторую. Лейтенантик даже мяукнуть не успел.
Только я, значит, пузырек со спиртом достал, которым мы контакты протираем, только души загубленные помянуть собрался, как в лабораторию опять Люсенька влетает. Сколько, спрашивает, три в кубе будет? Ну, все, думаю, психика у девушки не выдержала, свихнулась, бедолага, третьей жертвой на моем счету стала... Но, чтобы сумасшедшую не нервировать, отвечаю: девять, конечно. Люсенька как захохочет! Точно, думаю, крыша поехала; стал незаметно к телефону руку тянуть. А она опять мне тетрадку мою с расчетами в нос тычет и радостно так орет: двадцать семь, тупица, двадцать семь, бездарь ты этакий! Ну, может и двадцать семь, зачем обзываться-то? Я, может, болел, когда в школе возведение в куб проходили!
Потыкала мне Люсенька в нос тетрадкой и калькой с диаграммами, потом рукой махнула и говорит: у нас, дескать, с Катенькой, ни мамы, ни папы нет, одни мы с ней, сиротинушки, и друг без друга нам - ну никак, хоть убей! А тебе, говорит - мне, то есть, мы уже на «ты» перешли, оказывается, - тоже, небось, совесть житья не дает, вон, и спирт уже достал, чтобы муки ее заливать. Так что пойдем, говорит, Катеньку нашу искать. Схватила меня за руку - и поволокла к излучателю. Я поначалу-то и понять ничего не мог: при чем тут три в кубе, при чем мама с папой, какая такая совесть?.. А когда в камере излучателя очутился, забеспокоился. Но все же не сильно, Люсенька-то рядом была, кнопку все равно нажать некому. А Люсенька вдруг мячик резиновый из кармана достала и ловко так - хоп! - его к пульту подбросила. Да так ловко, что он точнехонько на заветную кнопку приземлился.