Втроем мы отправились к месту назначения. Я открыла ящик и увидела конверт. Снова. Внутри, как и ожидалось, лежал листок, и на этот раз к нему была приложена одна-единственная фотография: небольшая, квадратная, уже чуть выцветшая.
«Мои родные. Вчера вы увидели начало. Сегодня — посмотрим на то, что из этого начала вышло. На самое ценное, что у меня было. На мою гордость и мою боль. Найдите эту фотографию в архиве. Их много, таких, но эта — особенная. Сядьте вместе. Вспомните тот день. Вспомните себя на ней. И скажите друг другу то, что не сказали тогда.
Ваша Ангелина»
Я перевернула листок и взглянула на приложенную фотографию, у меня перехватило дыхание.
Семейное фото. Классическое, постановочное. Лето. Яркое солнце. Мы все… они все. Молодая еще бабушка, с усталыми, но счастливыми глазами. Рядом — дедушка Николай. Он уже не тот восторженный юноша с первой фотографии. Его лицо серьезно, взгляд направлен куда-то вдаль, мимо объектива. Он стоит немного в стороне, и между ним и бабушкой есть крошечный, но ощутимый зазор.
А перед ними — дети. Трое. Девочка лет десяти-одиннадцати — моя мама, Ирина. Она в центре, в ослепительно белом платье с кружевными воротничком и манжетами, с большим бантом в темных волосах. Она улыбается в объектив самой открытой, сияющей улыбкой. Принцесса.
Слева от нее — Тамара. Ей лет семь. Она тоже в белом платьице, но попроще, без кружев. И улыбка у нее не такая уверенная, какая-то вымученная, кривоватая. Девочка смотрит в объектив, и ее плечо чуть отодвинуто от сестры.
А справа — Сергей. Ему лет четырнадцать. Подросток с пронзительным, чуть надменным взглядом, в нелепом, явно нарядном костюме с короткими рукавами, его руки сцеплены за спиной.
Я молча положила фотографию на стол. Сергей и Тамара наклонились.
— О, боже, — первым нарушил молчание Сергей. — Ну и рожа у меня, конечно.
Он ткнул пальцем в свое подростковое изображение.
— Я, помнится, тогда страшно злился, что меня заставили надевать этот дурацкий костюм и оторвали от важных дел.
— А я помню это платье, — негромко, почти про себя, сказала Тамара. Она не сводила глаз с фотографии, и ее лицо было каменным, только в уголках губ играла едва заметная судорога. — Его привезла какая-то тетя из-за границы. Одно. Для Ирины. А мне сшили похожее.
Тома подняла на меня взгляд, и в ее глазах плясали знакомые зеленые чертики обиды и горечи.
— Всегда так. На всех фотографиях она — в центре. В новом. В красивом. Улыбка до ушей. А я — на вторых ролях. В подделке. Или в том, что с нее сняли, когда оно стало мало.
— Это неправда! — вырвалось у меня. Я не могла позволить так говорить о маме. О той маме, которую я почти не помнила, но которую бабушка всегда описывала как самое доброе, самое светлое существо на земле. — Мама всегда делилась с тобой всем! Бабушка говорила! Она тебе игрушки свои отдавала, платья…
— Отдавала, когда они ей уже надоедали! — резко, с силой ударив ладонью по столу, парировала Тамара, — Когда краска слезала или бант отрывался! Она не делилась, Василиса! Она снисходила! Как принцесса, одаривающая нищую крестьянку! А все вокруг хлопали и умилялись: «Ах, какая Ирочка добрая! Посмотрите, она младшей сестренке свою куклу подарила!» А то, что кукла уже без руки это никого не волновало! У меня своих игрушек не было никогда
Она говорила с такой яростной, копившейся годами болью, что у меня перехватило дыхание. Я видела, что она не врет. Не вся правда была на стороне бабушкиных рассказов. Была и другая правда…
Тамара не сводила с меня горящего взгляда:
— Ты ее не знала, Василиса! Ты идеализируешь образ, который тебе нарисовала бабушка! Да, Ирина была красивой! Умной! Талантливой! Золотой ребенок! Но она была еще и эгоистичной, избалованной королевой, которая знала, что все ей можно! И все ей прощали! Все! Даже он…
Она резко обрезала себя, будто споткнулась. Ее лицо побелело.
Я поняла, о ком речь. О ком нельзя было говорить… О ком в этой семье никогда не говорили…
— Даже кто? — тихо спросила я, хотя прекрасно знала ответ.
Тамара молчала, смотря в окно. Ее пальцы судорожно теребили край халата.