— Даже дед, что ли? — не унималась я. Мне вдруг страшно захотелось проткнуть этот нарыв, этот вечный, невысказанный секрет, — Дедушка Николай? Он что, тоже ее баловал?
Сергей резко поднял голову. Его лицо стало напряженным, закрытым.
— Вася, не надо. Не лезь не в свое дело.
— Какое не в свое? — взвилась я. — Это моя семья! Мой дед! Почему про него нельзя говорить? Что он такого сделал? Чем он вас всех так напугал?
— Он нас не напугал, — сквозь зубы проговорила Тамара, все еще не глядя на меня. — Он нас предал. Бросил. Ушел, когда это было особенно трудно. И точка. Больше про него говорить нечего.
— Но почему? — не сдавалась я. — Бабушка никогда не говорила почему! Она просто плакала, когда его имя всплывало! Что случилось?
— Случилось то, что он оказался сволочью! — резко, почти крикнула Тамара, оборачиваясь ко мне. Ее глаза блестели от слез, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Обыкновенным, черствым эгоистом, которому собственная жизнь оказалась дороже семьи! Дороже детей! И бабушка плакала не потому, что любила его, а потому, что ей было стыдно! Стыдно, что она связала жизнь с таким человеком! И мы все стыдились! Понятно? Я еле сдержалась вчера, сочиняя историю их знакомства и любви! Ненавижу!
Я посмотрела на Сергея.
— Сергей? — тихо позвала я. — А ты что помнишь?
Он медленно поднял на меня глаза.
— Я помню, что отец учил меня строгать дерево. И водил в зоопарк. И… и однажды подарил мне настоящий, взрослый футбольный мяч, и мы гоняли его во дворе до темноты.
Тамара смахнула слезы. Сергей продолжал:
— А потом он испарился. И все. Тема закрыта. Задание выполнено. Фотографию нашли. Вспомнили. Даже поругались для пущего антуража. Я пойду работать, — он отпихнул от себя фото и вышел.
Тамара сидела, отвернувшись, и я видела, как напряжена ее спина, как дрожат ее плечи. Она снова была той маленькой девочкой, которой всегда и всего не хватало.
Что случилось с нашей семьей? Что пошло не так? Почему от той первой, светлой фотографии мы пришли к этой — где уже были видны все трещины, все будущие обиды, вся боль?
Бабушка просила нас сказать друг другу то, что мы не сказали тогда, но мы не сказали этого и сейчас. Мы снова ушли в себя.
Я взяла фотографию в руки и перевернула ее. На обороте, бабушкиным почерком, была надпись: «Мои сокровища».
Сокровища, которые не смогли уберечь друг друга. Сокровища, которые разбежались по своим углам и затаили обиды на долгие годы.
— Прости. Я не хотела тебя обидеть, — тихо сказала я Тамаре.
Она не обернулась, лишь пожала плечами.
— Тебя не за что прощать. Ты просто ничего не знаешь. Тебе повезло.
Она встала и, не глядя на меня, пошла на кухню.
Глава 5.
Два часа мы молчали. Я сидела в своей комнате и пыталась читать книгу. Было очень сложно отвлечься. Желудок предательски заурчал. На цыпочках, стараясь не шуметь, прокралась на кухню. В кастрюле на плите томился суп, который Тамара приготовила видимо еще утром. Я не стала его разогревать, лишь положила в тарелку и села за стол.
Начала листать ленту в телефоне и вдруг увидела сообщение от Лены, моей лучшей подруги.
«Ну как ты? Как дела на фронте семейном? Не перерезали друг друга?»
Я с горькой улыбкой набрала ответ:
«Пока нет, но искры уже летят. Я, кажется, накосячила, полезла не в свое дело»
Лена ответила почти мгновенно: «Ой, Василь… Держись там.»
Мы немного пообщались, не вдаваясь в детали ссоры, просто написала, что все сложно и непонятно. Общение с внешним миром, с человеком, не погруженным в нашу семейную воронку, успокоило меня.
Доедая последнюю ложку супа, я потянулась к жестяному подносу с синими цветами — бабушкиной любимой гжелью, вспоминая, как в детстве она ставила на него вазочку с вареньем к чаю. Пододвинула его ближе, чтобы протереть стол от крошек. Поднос оказался на удивление тяжелым. Я приподняла его и ахнула. Под ним, точно ждал своего часа, лежал конверт.
Сердце заколотилось. Он был здесь. Ждал нас.
Быстро пройдя в гостиную, я сверилась с картой. Да, вот кухня, стол и крестик под номером четыре. В голове возникла мысль, что я подсознательно уже знала, где находится следующий конверт, ведь мы все вместе изучали карту утром.