Мне хотелось дальше погружаться в бабушкину жизнь, в ее прошлое… Жаль, что мое желание не разделяли другие.
Вздохнув, я взяла конверт и пошла рассказывать об этом дяде и тете.
Сергея выманить было проще — я постучала сказав, что случайно нашла новый конверт. Он недовольно сообщил, что через два часа у него видеовстреча.
С Тамарой пришлось сложнее, она открыла лишь после третьего стука и молча, с каменным лицом, поплелась за мной.
Я открыла конверт.
«Мои родные. Мы смотрели на лица. Теперь пришло время прикоснуться к вещам. К тому, что хранит не только память, но и запахи. Ваша задача — разобрать гардероб в моей спальне. Все. Без исключений. Каждую вешалку, каждую складочку. Не торопитесь.
Ваша Ангелина»
— Гардероб? — голос Тамары взвизгнул от возмущения. — Это же личные вещи! Это… это неприлично!
— А что такого? — пожал плечами Сергей, — Старые тряпки. Выбросим и дело с концом.
Опять яд. Опять их ужасное настроение.
— Выбросим? — я невольно сжала листок в руках. — Там же все ее вещи… Платья, кофты…
— Василиса, она мертва, — холодно сказал Сергей. — Ей ни холодно, ни жарко от наших действий. Делаем и движемся дальше. У меня нет времени на сантименты.
— У тебя вообще нет времени ни на что, кроме кода, — огрызнулась Тамара, но ее возмущение было уже не таким яростным. Она смотрела на закрытую дверь комнаты с таким же суеверным страхом, как и я.
Для каждого из нас это было своим испытанием.
Вещи не вызывали в Тамаре ностальгию, они вызывали приступы глухой и невысказанной ярости. Как я понимаю, бабушкино отношение к ней пахло не любовью, а игнорированием, вечной борьбой за крупицу внимания. Правда, я этого никогда не чувствовала. Мне казалось, что бабушка любила нас всех одинаково.
Сергей же ненавидел сентиментальность, этот «эмоциональный шум».
А для меня… Для меня это было все равно что вскрывать свежую могилу. Прикасаться к вещам, которые еще помнили тепло ее тела, форму плеч. Это было больно. Невыносимо больно. Каждая складочка на платье, каждая затяжка на кофте была немым укором: «Почему ты не приехала? Почему не звонила? Почему оставила ее одну в мире, который состоял теперь только из одиночества и воспоминаний?»
Сергей распахнул дверцы гардероба.
— Окей. Систематизируем. Верхняя полка — шапки, шарфы. Средняя — платья, кофты. Нижняя — обувь. Антресоль — непонятный хлам. Берем большие мусорные пакеты. Все, что не представляет материальной ценности — на выброс. Все, что можно продать — в сторону на оценку. Поехали.
Он схватил первую попавшуюся вешалку с дубленкой и сдернул с нее полиэтиленовый чехол.
— Стой! — не выдержала я. — Так нельзя! Надо же смотреть… Она просила смотреть.
— Я смотрю, — безразлично сказал Сергей, осматривая подол. — Вижу, что состояние хорошее. Можно сдать в комиссионку.
Тамара, брезгливо поморщившись, взяла с верхней полки стопку вязаных шалей. Она держала их на вытянутых руках.
— Боже, как это все пахнет… этими ее духами с сиренью.
— Выбросишь и не будет пахнуть, — логично заметил Сергей.
— Не надо ничего выбрасывать! — взмолилась я. Меня начало трясти. — Мы же не знаем… Может, это ей было дорого…
— Василиса, дорого — это бриллианты, — устало сказал Сергей. — Или антикварная мебель. А это… — он ткнул пальцем в груду платьев, — …это тряпки. Смирись.
Я отвернулась, чтобы они не увидели моих глаз, налившихся слезами. Я чувствовала себя предательницей, уничтожавшей ее мир.
Мы работали молча, каждый в своем ритме. Сергей — быстро, эффективно, без эмоций. Тамара — медленно, с брезгливой осторожностью, постоянно отвлекаясь на телефон.
Я же залипала на каждой мелочи.
Вот ее коричневое платье, в котором она ходила на мои утренники в детском саду. Вот синий халат… Тот самый. Я прижала его к лицу, вдыхая слабый, угасающий запах ее тела, ее духов, и мир поплыл у меня перед глазами.
— Василиса, давай без истерик, — сухо сказал Сергей, выдергивая халат из моих рук и швыряя его в общий пакет. — Соберись. Мы здесь не для того, чтобы реветь над каждой заношенной тряпкой.