— А вот и мои шедевры, — Сергей, чтобы разрядить обстановку, достал из коробки какую-то деревянную корявую машинку. — Я это на кружке «Умелые руки» делал. Мне так и не удалось приделать колеса нормально, они все время отваливались.
Он повертел машинку в руках и вдруг улыбнулся.
— А я и забыл про нее совсем.
Мы втроем сидели на полу вокруг коробки, и я видела в них других людей. Они снова стали Томой и Сережей. Братом и сестрой, у которых было общее прошлое. Общая мать, которая любила их обоих. Боль смешалась с радостью. Эти люди оживали, я видела, как оттаивают их сердца.
Тамара вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на Сергея.
— Помнишь, ты как-то раз из моего альбома для наклеек все самые ценные вытащил и на мороженое поменял?
Сергей смущенно хмыкнул.
— Помню. Мне потом папа такую взбучку устроил. Первый и последний раз.
— Я тебя тогда ненавидела, — сказала Тамара, но без злобы. Наклейки были такими редкими!
— Знаю, — кивнул Сергей. — Я бы тоже ненавидел.
Они помолчали.
— А помнишь, как Ира нам с тобой спектакль устраивала? — тихо спросила Тамара. — Она режиссером была, мы актерами.
— Помню, — снова кивнул Сергей. — Я всегда деревом должен был стоять, а ты — принцессой.
— Потому что ты деревянный и был, — слабая улыбка тронула губы Тамары.
Сергей фыркнул, но не стал спорить.
Мы просидели так еще с час, пока не разобрали всю коробку до дна. Никто не торопился, каждую поделку, каждый рисунок мы аккуратно раскладывали по стопкам. Когда все было разложено, Тамара взяла свою, самую большую стопку, прижала ее к груди и подняла на нас глаза.
— Я… я возьму это к себе. На время.
— Конечно, — быстро сказал я.
— Ага, — кивнул Сергей. — Только смотри, мои машинки не перепутай со своими. Они у меня ценные.
Он попытался пошутить, и шутка вышла какой-то теплой, почти нежной.
Тамара кивнула, не поднимая глаз, и вышла из комнаты, прижимая к себе свое кривое, несовершенное, но бесконечно дорогое детство.
Сергей посмотрел ей вслед, потом на меня и сказал:
— Ладно. На сегодня, пожалуй, хватит. Мне нужно отчитываться по работе, митинг с коллегами и так пропустил.
Я ушла, взяв коробку, полную маминого прошлого. Сидя на полу в своей комнате, смотрела на рисунки своей мамы. На ее ровные, красивые буквы, на ее аккуратные, талантливые поделки.
И вдруг мне стало понятно, что чувствовала Тамара всю свою жизнь. Быть младшей сестрой такого солнца, такой золотой девочки… Это должно было быть невыносимо трудно.
Бабушка хранила все и любила их всех, но своей тревожной гиперопекой по отношению к моей маме, своим восхищением ее талантами, она невольно затеняла двух других своих детей… Делая их невидимыми, заставляя их чувствовать себя неудачниками.
Я взяла в руки один из маминых рисунков. На нем была изображена наша семья. Все пятеро. Бабушка, дед, мама, Сергей и Тамара. Все держатся за руки и у всех улыбки до ушей. Художественный вымысел или память о том кратком миге, когда они еще были по-настоящему семьей… Я прижала рисунок к груди и расплакалась. Впервые мне показалось, что начинаю понимать бабушку. Ее боль, ее вину. И ее последнее, отчаянное желание все исправить, даже после смерти.
Глава 6.
Сегодня мне приснилась бабушка. Мы сидели на кухне за столом, пили чай с вишневым вареньем, и она смотрела на меня таким взглядом… Как раньше. Во сне я пыталась задать ей все вопросы, что копились у меня внутри: «Зачем? Почему именно так? Неужели ты действительно верила, что это сработает?»
Слова застревали в горле, превращаясь в комок слез. Бабушка же просто молча улыбалась, и от этой улыбки на душе становилось и светло, и невыносимо горько одновременно. Я пыталась просить у нее прощения за то, что последние несколько лет мое внимание было сильно посредственным. Если бы только знать, что смерть так стремительно быстро унесет самого близкого мне человека…Если бы только знать…
А потом я проснулась.
Настроения не было от слова совсем. После приезда родственников я пыталась держаться изо всех сил, но сегодня мне просто захотелось тихонечко собрать вещи и уехать в Питер.