Однако я не могла предать память бабушки и пообещала себе довести ее проект до конца.
В дверь постучали. На пороге стояла Тамара.
— Доброе утро, Вась, ты сегодня что-то поздно. Уже двенадцать почти. Иди завтракать, я сырники сделала, правда они остыли, наверное.
— Доброе утро. Спасибо. Сейчас, встаю, — произнесла я с удивлением.
Странный день. Тамара сегодня слишком милая…
Я поторопилась встать с кровати и пошла чистить зубы. После, на кухне, ела сырники, и как ни странно, в момент моей трапезы никто не пришел. Что ж, так даже лучше. Помыв посуду, я подумала, что хорошо бы сегодня не искать конверты и вообще на время отложить знакомство с нашей семейной историей. Мы были слишком последовательны, слишком торопливы. Нужно время для того, чтобы переварить информацию. Согласятся ли мои родственники на паузу? Или они хотят как можно быстрее расправиться с этим?
И именно в этот момент меня позвали. Я побежала в гостиную и увидела, что Сергей уже нашел новый конверт… Конечно, какие могут быть перерывы? Они так стремятся быстрее разделить квартиру и уехать…
Тамара вздохнула и начала открывать конверт. Он был намного объемнее предыдущих. Внутри оказался не листок, а маленькая, потрепанная кассета в прозрачном пластиковом боксе. На наклейке, выцветшей от времени, было выведено бабушкиным почерком: «Иришкины именины. 7 лет». И отдельно, на маленьком листочке, было написано: «Включите меня. Услышьте нас. Ваша Ангелина»
Мы молча смотрели на кассету.
— У мамы что, есть магнитофон? — спросил Сергей.
— Да, был, — тихо сказала я. — Очень старый, он должен быть где-то в кладовке.
Мы нашли его под грудой газет и одеял. Я протерла поверхность влажной тряпкой, смахнув паутину с углов. И на меня нахлынула ностальгия...
Мне вспомнилось, как с бабушкой мы любили слушать кассеты разных исполнителей. Тогда уже были диски, и можно было знакомиться с музыкой по современным канонам, но бабушка все равно почему-то любила именно этот магнитофон. Еще в более раннем детстве мы слушали музыку на пластинках, но потом патефон сломался, и я пообещала, что, когда вырасту, обязательно куплю ей новый. Не купила. Было как-то не до того…
Сергей нашел розетку, проверил целостность провода и с некоторым сомнением воткнул вилку. Аппарат ожил, загорелась лампочка.
— Ну, что ж, — вздохнул он. — Давайте послушаем этот голос из прошлого…
Он вставил кассету, нажал на кнопку «Play».
Шипящий звук, потрескивание, и затем… тихий, сдавленный смех. Детский смех. И голос бабушки, такой молодой, звонкий, я его таким никогда не слышала:
— Ну, Ирочка, задувай! Загадывай желание! Только смотри, не рассказывай никому!
Раздался дружный детский вздох, шум задуваемых свечей и хлопки. Кто-то крикнул: «Ура!»
— Теперь подарки! — прокричал чей-то другой детский голос. — Давай, Ира, разворачивай!
Мы сидели за столом, втроем, как загипнотизированные. Сергей замер. Тамара сидела с закрытыми глазами, ее лицо было напряженным. Я ловила каждый звук, каждую интонацию. Слышно было, как шуршит оберточная бумага, как Ира радостно визжит:
— Кукла! С настоящими волосами! Спасибо!
— А это от нас с Сережей, — раздался тоненький, писклявый голосок. — Мы сами рисовали.
— Ой, какая красота! — восторженно сказала бабушка. — Посмотри, Коля, какие у нас детки талантливые!
Наступила небольшая пауза, а потом прозвучал мужской голос: низкий, глуховатый, без эмоций:
— Да, хорошо. Молодцы.
Еще пауза, более затяжная, неловкая:
— Ира, не вертись за столом. Сядь ровно.
В его голосе прозвучала легкая, но отчетливая холодность. Разница между теплотой, с которой он только что (пусть и скуповато) похвалил Сережу с Томой… и этим сухим, отстраненным замечанием…
На пленке послышалось, как стул скрипнул — мама, видимо, послушно выпрямилась. Ее смех стал тише.
— Ну, а теперь торт! — поспешно, слишком бодро сказала бабушка, пытаясь разрядить обстановку. — Коля, разрежь, ты у нас главный!
— Сейчас, — раздался его голос. Слышно было, как он отодвигает стул, как шаги удаляются на кухню.