На пленке наступило минутное затишье, заполненное лишь общим шуршанием и дыханием.
— Он что, опять злой? — прошептал чей-то детский голос.
— Не знаю, — так же тихо ответила Ира, ее голос дрожал. — Он всегда такой.
Сергей, сидевший напротив меня, мрачно смотрел в стол. Его пальцы сжались в кулаки.
— Боже, я ненавидел эти дни рождения, — вдруг вырвалось у него, тихо, но отчетливо. — Эти дурацкие праздники с обязательным семейным обедом.
На пленке тем временем раздались шаги, вернулся дед. Слышно было, как он ставит тарелку с тортом на стол.
— Держи, именинница, — его голос прозвучал формально и без теплоты.
— Спасибо, папа, — тихо сказала Ира.
— Не чавкай, — последовала немедленная, резкая реплика. — Сколько раз говорить? Веди себя прилично.
На пленке снова повисла тягостная пауза. Слышно было, как бабушка нервно переставляет стаканы.
— Коля, может быть, и компот принести? Или только чай? Дети, может быть, хотят компота?
— Я не хочу, — тут же сказала Ира, испуганно, будто боясь доставить еще больше хлопот.
— Я тоже, — пискнула Тамара.
— Вот и хорошо, — произнес дедушка, — сладкое вредно.
Магнитофон шипел, кассета перематывалась, донося обрывки общих разговоров, вымученный смех бабушки, сдержанный шепот детей. Атмосфера была ощутимой — всеобщая скованность, напряжение, страх перед главой семьи, который сидел за столом как туча, отравляя собой весь праздник.
Сергей вдруг резко встал, подошел к магнитофону и ударил по кнопке «Stop».
— Хватит, — сказал он хрипло. — Я не могу это слушать.
Он стоял ко мне спиной, но я видела, как напряжены его плечи.
— Я всегда это ненавидел, — повторил он, оборачиваясь. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты. — Эти обеды. Это напряжение. Отец всегда сидел как будто не с семьей, а на совещании. Смотрел на нас такими глазами… как на чужих. Как на назойливых соседей, которые мешали ему работать.
Тамара молчала, но по ее щеке медленно скатилась слеза.
— Он никогда не играл с нами, — продолжил Сергей. Он говорил сейчас не для нас, а скорее для себя, вытаскивая наружу то, что годами лежало камнем на душе. — Никогда не читал сказок. Не спрашивал, как дела в школе. Приходил с работы, ужинал и уходил в комнату, ну или читал. А мы должны были ходить на цыпочках и не шуметь. Особенно Ира. Он ее… он ее просто не замечал… или делал вид, что не замечает.
Сергей сделал паузу, переводя дыхание.
— А потом он просто взял и ушел. Когда тебе восемнадцать исполнилось, Том. Помнишь? Пришел, собрал свои чемоданы и ушел. Без объяснений. Сказал только маме что-то, и та потом рыдала всю ночь. А нам сказали, что он больше не живет с нами. И все.
— Он пытался звонить, — вдруг тихо, не смахивая слез, сказала Тамара. — Мне. На день рождения. Прислал открытку. Я ее порвала. Не хотела его слушать. Не хотела его видеть. После всего…
— Что бабушка такого сделала? Может, была причина? — не удержалась я.
Сергей резко повернулся ко мне.
— Причина? Причина в том, что он был эгоистом, Василиса! В том, что ему было наплевать на нас! На свою же семью! Он с нами всегда был как с чужими! Я его… я его ненавижу за это. До сих пор ненавижу.
Это было сказано с такой неожиданной, дикой силой, что я отшатнулась. Вся холодная, циничная оболочка рухнула, обнажив старую, гноящуюся рану. Рану отвергнутого сына.
Тамара потерла глаза. Они были красными от слез.
— Он сломал маму, — прошептала она. — После его ухода она стала другой. Замкнутой. Вечно тревожной. Она всего боялась. Что мы заболеем. Что с нами что-то случится. Особенно… особенно Иру она опекала. Как будто пыталась заменить ей обоих родителей. Может, поэтому… поэтому она так ко мне относилась. На меня просто не хватало сил. Все силы уходили на то, чтобы защитить Иру от мира и от самой себя.
Мы сидели в полной тишине. Прошло минут пять… десять… Не знаю.
Сергей первый нарушил молчание. Он тяжело вздохнул и прошелся рукой по лицу.
— Черт. Надо было эту штуку выбросить, не слушая.