— Но мы послушали, — тихо сказала я. — И бабушка была права. Мы услышали.
— Услышали что? — с горькой усмешкой спросил он. — Что наш отец был сволочью? Мы и так это знали.
— Мы услышали не только его, — возразила я. — Мы услышали бабушку. Как она пыталась… латать дыры. Как она пыталась сделать вид, что все хорошо. Мы услышали маму… как она его боялась. И вас… таких маленьких.
Я посмотрела на Тамару.
— Ты подарила ей рисунок. Вы с Сергеем вместе. Вы старались.
Тамара кивнула, закрывая глаза, словно пытаясь удержать в памяти тот далекий, хрупкий момент общего единства.
Сергей молча подошел к магнитофону:
— И что нам с этим теперь делать? Простить его? Понять? Она что, этого хотела?
— Я не знаю, чего она хотела, — честно сказала я. — Может быть, она просто хотела, чтобы мы наконец поговорили об этом, чтобы мы перестали делать вид, что его не существовало.
— Он для меня и не существовал. После того дня, когда он ушел. Я вычеркнул его. И не собираюсь вносить обратно. — Сергей развернулся и вышел из гостиной; слышно было как в его комнате захлопнулась дверь.
— Он всегда защищал Иру, — вдруг сказала Тамара, не открывая глаз. — Сергей. Когда отец ее отчитывал или просто игнорировал, Сережа потом подходил к ней и какие-нибудь глупости говорил, чтобы она улыбнулась. Делился с ней конфетами, которые ему перепадали. Он ее… он ее очень любил. По-своему.
Я кивнула, глотая ком в горле. Образ холодного, циничного дяди Сережи начал давать трещины, открывая другого человека: старшего брата, который пытался быть щитом для своей сестры.
— А я… я ей завидовала, — прошептала Тамара. — Да. Даже этому. Даже ее горю. Потому что это было внимание. Пусть отрицательное, но внимание. А на меня… на меня просто не оставалось сил. Ни у кого.
Она подняла на меня глаза:
— Я потратила полжизни, пытаясь заслужить то, что ей давали просто так.
Она встала, пошатнувшись, и побрела в свою комнату.
Все снова разбежались, оставив меня одну.
Я подошла к магнитофону и нажала «Play». Видимо это был конец записи. Из динамика послышался только тихий, прерывистый шепот. Детский шепот. Это была моя мама. Она что-то говорила… Вероятно, подружке, пришедшей на праздник:
— …а папа мой меня не любит. Я не знаю почему. Может, я плохая?
Потом шорохи… И тишина.
Глава 7.
Я сидела на подоконнике в гостиной, глядя на просыпающийся город, и думала о том, что вся моя жизнь — это попытка оправдать ожидания. Уехать в Питер, стать архитектором, строить новые, чистые, прекрасные миры из стекла и бетона. Создавать прочные, надежные конструкции, в которых все рассчитано, все выверено, ничто не рухнет от случайного слова или взгляда — прямо как эта квартира, которую я так люблю и от которой так отчаянно сбежала.
Но какой смысл строить новые здания, если фундамент твоей собственной души дает трещину? Если ты не понимаешь, откуда в тебе этот вечный страх быть недостаточно хорошей, эта паническая боязнь разочаровать, стремление всем понравиться, чтобы тебя наконец полюбили? Я думала, это все от потери мамы, но оказалось, вирус отчуждения поражал нашу семью поколениями…
Я боялась провалить сессию, не найти работу, не оправдать надежд. А сейчас ко мне пришло понимание: от меня ведь ничего не ждут. Я теперь сама свой главный судья и палач. Да и самый страшный провал теперь мне виделся в другом — в том, чтобы так и не понять… Не понять, почему мы, самые близкие друг другу люди, стали чужими. Не исцелить эти раны и уйти, хлопнув дверью. Продолжить этот порочный круг в своей собственной семье, которую я когда-нибудь создам.
А еще я думала о других семьях. О тех, что видела в институте, у подруг. Где собираются на праздники не потому, что «надо», а потому, что хочется. Где поводом для ссоры становится невынесенный мусор, а не многолетние обиды, вросшие в плоть как осколки. Где родители интересуются не только оценками, но и тем, как прошел день, что снилось ночью, о чем мечтается. Где нет этого вечного, невысказанного упрека в глазах, этого ледяного молчания за столом, этой войны, объявленной самим фактом твоего существования.
Бывают же такие семьи? Должны же они быть. Это не миф, не сериальная сказка. Я видела их своими глазами: настоящий смех, объятия. Не формальность, а порыв. Мне всегда казалось, что эти люди с другой планеты, у них есть какой-то секретный код, пароль, который им выдали при рождении, а нам — нет. Мы его утратили где-то на полях сражений наших предков, а теперь лишь пожинаем последствия, даже не зная, что именно мы ищем.