И самое ужасное — я боялась, что не смогу создать счастливую семью сама. Этот вирус отчуждения сидит во мне слишком глубоко. Я буду либо гиперопекать своего ребенка, как бабушка маму, либо холодно отстраняться, как дедушка, потому что не будет веры в свою способность сделать кого-то счастливым. Моя любовь будет с изъяном, с подвохом, с оглядкой на прошлое.
***
Интересно, о чем они сейчас думают, каждый у себя в комнате? Сергей, наверное, сидит за ноутбуком, пытаясь уткнуться в работу, как в спасательный круг. Однако я почти уверена, что он не может сосредоточиться, что его взгляд раз за разом уплывает куда-то в сторону…
А Тамара... Тамара, наверное, пьет кофе и как я — смотрит в окно. Я видела слабость. Видела, как рушится ее крепость. А в нашей семье показывать слабость — это непростительно. Так нас учили. Вернее, так мы сами научились.
Сегодня на завтраке наша семья воссоединилась. Мне кажется первый раз за много лет… Но это гнетущее молчание перебивало весь аппетит. Я слышала, как стучат вилки о тарелки, как они пережевывают пищу, как вздыхают, отпивая чай.
Мы избегали смотреть друг на друга, но я чувствовала на себе тяжесть взглядов, скользящих по столу, по стенам, по мне. Такие родные и такие чужие люди.
— Ну что, может, двинемся дальше? Посмотрим на следующее задание? Я бы хотел как можно быстрее вернутся домой. Не планировал задерживаться надолго. Это все утомляет.
— Хорошо, как скажешь, — вздохнула я, мечтая поскорее прервать нашу трапезу.
Тамара ничего не сказала, но встала и пошла в гостиную. Карта, нарисованная бабушкой, все еще лежала на столе. Мы обступили стол, и на этот раз наши плечи почти соприкасались. Сергей ткнул пальцем в один из крестиков.
— Конверт… Судя по всему, вот здесь. — Он перевел палец на крестик, помеченный цифрой «6». Он находился в углу гостиной, рядом с книжными полками. — Рядом с этажеркой. Что там может быть?
Мы подошли к указанному месту. Я опустилась на колени и провела рукой по нижней полке этажерки, заставленной старыми книгами в потрепанных переплетах. Пыль мягко легла на пальцы. И тут я нащупала не грубый корешок, а что-то гладкое, картонное. Конверт. Он был аккуратно приклеен скотчем к внутренней стороне полки, в самом углу, так что его было не видно, пока не заглянешь под низ.
— Вот, — прошептала я, с трудом отлепляя его.
Внутри, как и раньше, лежал листок:
«Мои дорогие. Вчера вы слышали наши голоса. Сегодня — пришло время услышать наши мысли. Самые сокровенные. Те, что мы прячем даже от самих себя.
Разберите книжный шкаф. Всю его правую сторону. Не торопитесь. Читайте надписи на полях. Вдумывайтесь.
Иногда чужая мудрость помогает понять свою собственную глупость.
Ваша Ангелина»
— Книжный шкаф? — вздохнула Тамара. — Хорошо. Я уже ничему не удивляюсь. Нам и правда нужно постепенно перебрать все вещи.
— Я займусь верхними полками. Там, кажется, какая-то техническая литература отца. Может, найдется что-то раритетное, — поддержал ее Сергей.
Книги летели вниз, на заранее постеленные на пол простыни, их лихорадочно просматривали на предмет года издания и состояния переплета, после чего отправляли в стопки: «на продажу», «на выброс», «антиквариат».
— Ребята, может, не так быстро? — робко предложила я. — Она же просила вдуматься… почитать пометки…
Меня проигнорировали. Сергей, стоя на табуретке, снимал с верхней полки пыльные тома советских справочников по машиностроению, бегло пролистывал и с глухим стуком отправлял в стопку «выброса».
— Василиса, дорогая, у меня нет времени вдумываться в философские трактаты лохматых годов, — отрезал Сергей, швыряя в стопку «выброса» потрепанный томик Сент-Экзюпери со средней полки. — Это макулатура.
— Но это же ее любимая книга! — не выдержала я. — Она мне ее читала в детстве!