Сергей остановился и посмотрел на меня с легким раздражением.
— И что?
Я сжала губы и, отвернувшись, принялась за свою часть шкафа — нижние полки. Если они не хотят слушать бабушку, буду слушать я.
Мои полки были другими. Здесь стояли не романы и поэзия, а что-то более приземленное... Кулинарные книги с залитыми чаем страницами. Журналы по садоводству. И… много книг по психологии. Это было неожиданно: «Психология семейных отношений», «Как справиться с тревогой», «Вина и ответственность».
Я взяла первую попавшуюся — «Семейные конфликты: пути разрешения». Книга была старой, советского издания, но видно, что ее часто листали. Страницы были мягкими, замусоленными на ощупь.
Я открыла ее наугад.
На полях, рядом с главой о чувстве вины, бабушка сделала пометку. Ее знакомый, чуть дрожащий почерк: «Не могу. Не могу простить себя.»
Мое сердце екнуло. Я перелистнула страницу. Еще пометки. Подчеркивания. Целые абзацы были выделены нервными, торопливыми линиями.
Я нашла то место, которое было испещрено больше других. Глава называлась «Любовь и чувство долга». И одна фраза была подчеркнута с такой силой, что ручка прорвала бумагу: «Вина — плохой фундамент для любви.»
Рядом, на полях, было выведено: «Но что делать, если другого фундамента нет?»
Я отшатнулась, будто меня ударили. Она мучилась. Она годами мучилась чувством вины. Но перед кем? За что?
— Нашла что-то интересное? — раздался над ухом голос Сергея. Он заглядывал через мое плечо. — О, психология. Что там? «Как перестать беспокоиться и начать жить»?
Он с улыбкой взял книгу у меня из рук и прочел выделенную фразу.
— «Вина — плохой фундамент для любви». Глубокая мысль. Прям в яблочко. Жаль, она сама к этому не прислушалась.
— Что это значит? — насторожилась я.
— Да так, — он пожал плечами, листая книгу. — Она же вся была построена на чувстве вины. Перед Ирой, перед нами, перед отцом… Вечно ходила с таким видом, будто только что совершила тяжкое преступление. И пыталась эту вину загладить. Задаривала нас подарками, закармливала, опекала до удушья. Такая любовь… она же сковывает. Душит.
Он бросил книгу в общую стопку, не придав ей значения.
— В общем, типичный случай. Читает умные книги, а сама живет по-старому.
— А ты не думаешь, что она пыталась? — вступилась я. — Смотри, сколько здесь пометок… Она же действительно искала ответы!
— Искала, но не нашла, — буркнул Сергей и вернулся к своим полкам.
В разговор вмешалась Тамара, до этого молча копавшаяся в стопке журналов.
— Фундамент… — она произнесла это слово задумчиво. — А по-моему, это он, наш отец, был плохим фундаментом. Холодным, неустойчивым. И все на нем потом треснуло. А мама просто пыталась латать трещины. Чем могла.
Они говорили о бабушке, о деде, о своих детских обидах, но никто не применял эти слова к себе. Никто не спросил: «А не строю ли я свою жизнь на фундаменте вины? Вины за то, что сбежал? Вины за то, что недополучил? Вины за то, что выжил?». Они видели соломинку в глазу другого, но не замечали бревна в своем.
Я снова погрузилась в книги. Теперь уже с настоящим жаром. Мне казалось, что я напала на след, что вот здесь, в этих строчках, подчеркнутых ее рукой, кроется разгадка всей нашей семейной трагедии.
Я вытаскивала одну книгу за другой, лихорадочно их просматривая. И вот, когда я добралась до самой глубины полки, до стены, мои пальцы наткнулись не на корешок, а на что-то мягкое, завернутое в грубую коричневую бумагу.
— Что это? — пробормотала я, пытаясь вытащить находку.
Это была папка. Старая, картонная, завязывающаяся на тесемки. Я развязала их дрожащими пальцами.
Внутри лежала стопка писем. Не старых, пожелтевших, а относительно новых, в белых конвертах. Самым поздним судя по штемпелю было не больше пяти лет. Все они были адресованы Ангелине Петровне Мироновой. А в графе «отправитель»… у меня перехватило дыхание. Николай Миронов.
Письма от деда.
Я онемела. Конвертов было много. Десятки. Разные годы. Начиная с того самого, когда он ушел, но самое шокирующее было не это. Письма были нераспечатанными, не были прочитаны. Я могла видеть сложенные внутри листы, но они так и оставались в своих бумажных коконах.