Она их не читала. Все эти годы. Она получала их и… складывала в эту папку. Прятала в глубине книжного шкафа.
— Посмотрите, что я нашла… — мой голос прозвучал хрипло.
Сергей, увидев папку в моих руках, поморщился.
— Опять какие-то старые фото?
— Это… это письма, — прошептала я. — От дедушки..
Тамара замерла с журналом в руках. Сергей медленно выпрямился.
— Что? — выдавила Тамара.
— Письма. Он писал ей. Много. Все эти годы. — Я подняла на них глаза, и в них стояли слезы. — Она их не читала. Они нераспечатанные.
Я высыпала содержимое папки на пол. Десятки белых конвертов рассыпались по простыне. Они были вещественным доказательством. Доказательством лжи. Доказательством того, что нас обманывали. Всех.
Тамара медленно подошла и опустилась на колени перед этой горой писем. Она взяла один из конвертов, самый ранний. Через год после его ухода.
Ее пальцы дрожали. Она перевернула конверт, потом снова. И вдруг резким движением надорвала его.
— Тома, нет! — попытался вмешаться Сергей, но было поздно.
Она вытащила сложенный листок и начала читать. Сначала молча, про себя, а потом ее голос, сдавленный, прерывающийся, зазвучал в звенящей тишине:
«…Ангелина, прошу тебя, дай мне возможность объясниться. Я не могу так больше. Я не могу жить без детей. Позволь мне увидеться с ними. Хотя бы переписываться. Они же мои дети…»
Она замолкла, перевела дыхание и взяла другой конверт:
«…Я знаю, что ты запрещаешь детям со мной общаться. Я понимаю, ты ненавидишь меня. Я заслужил это. Но они-то чем виноваты? Пришли хоть фотографию. Я ничего о них не знаю. Как они? Как здоровье Иры? Как Сережа? Как Тома?»
Голос Тамары срывался. Она хватала конверт за конвертом, надрывала их, выуживала письма, читала отрывки:
«…Я слышал, Тома поступила в институт. Поздравь ее от меня. Я так горжусь ею…» «…Сережа уже совсем взрослый. Я бы хотел с ним увидеться. Передай ему, если сможешь…» «…Я узнал про Иру… Боже, как же так… Прошу, позволь приехать…»
Она читала, а мы слушали, завороженные, парализованные. Картина, которую мы себе представляли, рушилась на глазах. Он не ушел и не забыл. Он писал. Умолял. Просил о возможности быть отцом. Хотя бы издалека. И ему отказывали.
Тамара дошла до последнего письма. Его почерк стал другим — неуверенным, стариковским.
«…Ангелина, я, кажется, болен. Врачи говорят, дело обстоит не очень хорошо. Я не знаю, зачем пишу это тебе. Наверное, просто потому, что больше некому. Я бы хотел попросить прощения. Лично. У тебя. У детей. Но я понимаю, что это невозможно. Я принял твое решение. Я не беспокоил их все эти годы, как ты просила. Но знай, я всегда любил их. Всех. Передай им, если сочтешь возможным. Прости меня. Коля.»
Тамара сидела на полу среди разорванных конвертов и смотрела в одну точку. Лицо ее было абсолютно белым. Потом оно стало медленно наливаться багровым румянцем. Ее пальцы вцепились в лист с последним письмом, сминая его.
— Она… — ее голос был тихим, — Она… солгала. Она солгала мне! Она сказала, что он ушел и забыл! Что ему на нас наплевать! Что он ни разу не спросил! А он… а он…
Она вскочила на ноги, сжимая в руках смятые письма.
— Он просил! Он умолял! Он хотел нас видеть! А она… она украла его у меня! Дважды! Сначала он ушел… а потом она его у меня украла! Она лишила меня отца! Сознательно! Хладнокровно!
Она закричала последние слова, и ее крик был таким пронзительным, полным боли…
Сергей стоял неподвижно, но я видела, как дрожит его нижняя губа.
— Успокойся, Тома, — глухо сказал он. — Криком делу не поможешь.
— Успокоиться? — она прыгнула к нему, тыча ему в лицо смятым письмом. — Ты читал? Читал, что он писал? Он гордился тобой! Он узнавал о твоих успехах! А она тебе говорила, что ему плевать! И ты верил! Мы все верили!
— Я не верил! — вдруг крикнул Сергей, и его каменное спокойствие треснуло. — Я никогда не верил, что ему плевать! Я просто… я просто думал, что он слабак. Что ему проще забыть. Оказалось… оказалось, он был не слабак. Его просто… вычеркнули. Как и меня.
Он имел в виду свой побег в Калининград. Свой уход из семьи. Он видел в поступке деда отражение своего собственного.