— Да, — перебила я ее, не в силах слушать этот адрес. — Я помню.
— Отлично. Я уже оповестила двух других наследников, Сергея Николаевича и Тамару Николаевну. До завтра, тогда. И… примите мои соболезнования.
Я медленно опустила телефон. Рука дрожала. Совсем скоро придут они.
Дядя Сергей, с его вечной снисходительной усмешкой, холодным аналитическим умом, переводящим все в мире в бинарный код: выгодно-невыгодно, логично-нелогично. Он будет смотреть на эту квартиру как на актив, на лакомый кусок недвижимости в центре Москвы.
Приедет тетя Тома. С ее вечно поджатыми губами, с калькулятором вместо сердца. Она будет все оценивать, все взвешивать, все раскладывать по полочкам. Эта ваза — антиквариат или хлам? Этот сервиз — полный или нет? Она приедет не прощаться. Она приедет инвентаризацию проводить. С детства ей всего не хватало — внимания, любви, игрушек. Теперь она придет забрать свою долю, с лихвой.
А что я? Я была здесь чужая. Та самая «тихая внучка», которая «одна по-настоящему знала и любила бабушку». Но чего это стоило, если я последние два года была тут наездами? Если я променяла наши тихие вечера на шумные питерские улицы и ночные бдения над проектами? Моя любовь оказалась такой же ненадежной, такой же предательской. Я была не лучше их, я просто лучше умела себя оправдывать.
Боль снова подкатила к горлу, горьким комом. Нет, я не имею права на эти слезы, не имею права жалеть себя.
Мой взгляд упал на большую картонную коробку, торчащую из-под кровати. Не видела ее раньше. Коробка была старая, потертая, перевязанная бечевкой. На боку бабушкин почерк: «Фотографии. Разобрать».
Разобрать... Легко сказать. Я сделала шаг, потом остановилась. Нет. Не сейчас, я не смогу. Что-то внутри, какое-то смутное, щемящее чувство подсказывало мне, что бабушка так просто не отпустит никого из нас. Она была слишком мудрой, слишком любящей, чтобы просто оставить нам в наследство стены и мебель, она что-то задумала. Я чувствовала это каждой клеточкой своей израненной души.
Глава 1.
Десять утра. Я металась по квартире, как загнанная мышь, бессмысленно переставляя вазочки, вытирая уже и без того сияющий стол и всякий раз вздрагивая от скрипа входной двери в подъезде — он доносился сквозь приоткрытую форточку. Каждый звук двигающегося лифта заставлял сердце бешено колотиться, а горло сжиматься от сухого комка.
Воздух в квартире, еще утром такой родной и наполненный памятью, теперь казался густым и спертым, словно перед грозой. Я распахнула окно в гостиной шире, впуская внутрь прохладный московский ветер. Улица гудела, жила своей жизнью, а у нас здесь сейчас будет происходить нечто противоестественное — вскрытие нашей семьи. Причем в прямом и переносном смысле.
На кухне зашипел чайник — я поставила его больше для фона, для создания иллюзии какого-то уюта, которого не было и в помине. Руки дрожали. Я ненавидела себя за эту нервозность, за это подобострастное желание угодить, накрыть стол, сделать все «как при бабушке», для людей, которые на ее похоронах не появились.
«Успокойся, Василиса, — сурово говорила я себе мысленно. — Они приехали не к тебе в гости. Они приехали за деньгами. За квадратными метрами. Веди себя соответственно».
Но как? Как вести себя «соответственно», когда за каждым углом тут тебя поджидает призрак собственного детства? Когда вот этот след от карандаша на дверном косяке — это твой рост в семь лет, который померила бабушка? Когда вот эта книга на полке с закладкой — ты ее не дочитала в прошлый свой визит, обещала вернуться…
Я глубоко вздохнула, пытаясь загнать подальше, в самый темный угол сознания, накатывающую волну жалости к себе. Сегодня она была непозволительной роскошью.
В десять тридцать раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый, чуждый. Не два коротких, веселых звонка, какими звонила бабушка, возвращаясь из магазина, нее робкое «тук-тук» почтальона.
Сердце ушло в пятки. Они пожаловали.
Я поправила свитер, смахнула несуществующую пылинку с джинсов и пошла открывать.
На площадке стоял Сергей. Дядя Сережа. На вид он почти не изменился, все такой же подтянутый, выверенный. Темные джинсы, черная рубашка и пиджак.