Тамара поморщилась.
— Не знаю. И знать не хочу. Человек, который бросил семью с тремя детьми, не имеет морального права…
— По закону имеет, — холодно заметил Сергей. — Если он жив и, если в завещании не указано иное… Это нам может все усложнить.
— Он не появится, — резко сказала Тамара. — Он даже на похороны не приехал. Значит, ему все равно. И слава богу.
Я молчала. Мне вдруг стало жалко дедушку Колю, которого я почти не помнила. Его тоже осудили и приговорили, даже не выслушав, как и меня сейчас, как, вероятно, друг друга.
— Ладно, неважно, — махнул рукой Сергей. — Разберемся. Главное — без истерик. Договоримся по-взрослому.
— Именно, — подхватила Тамара, щелкая стержнем ручки. — Я, например, считаю, что мы должны отталкиваться не от рыночной стоимости, а от кадастровой, она ниже, и тогда налог…
Она продолжила что-то говорить, сыпать цифрами, процентами, статьями Налогового кодекса. Сергей слушал, изредка вставляя свои комментарии. Они нашли, наконец, общий язык — язык денег.
А я отошла к окну и снова уставилась на улицу. Мне было невыносимо больно. Я чувствовала себя абсолютно чужой в этом пространстве, которое еще вчера было моим единственным убежищем. Их присутствие оскверняло его. Их голоса, их слова заглушали тихий шепот бабушки, который я еще так ясно слышала в своей голове.
Они не видели в этой квартире ничего, кроме суммы денег. Они не видели любви, вложенной в каждую вещь. Не видели памяти.
Слезы снова подступили к глазам, но я сжала зубы и сглотнула их. Нет. Я не дам им увидеть мои слезы. Не дам им права думать, что я слабая, что я ребенок, которого можно просто выкинуть.
— Чай остыл, — громко сказала я. — Может, все-таки попьем, пока ждем нотариуса?
Они оба вздрогнули, как будто забыли о моем существовании.
— А? Чай? Да, пожалуй, — согласился Сергей.
Тамара сняла очки и сказала:
— Ты что против того, что мы делаем? — спросила она прямо, ее голос стал еще острее. — Ты считаешь, мы не должны это обсуждать?
— Я считаю, что нотариус еще не огласил завещание, — так же прямо ответила я, сама удивляясь своей смелости. — Мы не знаем, что там. Может, бабушка все подарила кошке из приюта. Или… или еще что-то. Может, не стоит заранее делить шкуру неубитого медведя?
Сергей фыркнул.
— Браво, племянница.
Наступила тишина. Тамара отвела взгляд. Сергей заерзал на диване, явно почувствовав себя неловко.
И в этот самый момент снова позвонили в дверь.
Сергей и Тамара мгновенно преобразились. Они выпрямились, их лица стали собранными, серьезными, готовыми к принятию важных решений.
Я медленно пошла открывать дверь, взялась за ручку, глубоко вздохнула и потянула ее на себя.
Глава 2.
Дверь открылась. На пороге стояла женщина: невысокая, подтянутая, в строгом темно-синем костюме, с кожаным портфелем в руке. Ее лицо было бесстрастным, почти маскообразным, а взгляд — острым и профессионально-отстраненным.
— Василиса Игоревна? — голос был ровным, без единой эмоциональной вибрации. — Я Елена Викторовна Седова, нотариус. Мы говорили по телефону.
— Да, здравствуйте, — я отступила, пропуская ее внутрь, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Она переступила порог, ее взгляд быстрым, оценивающим движением скользнул по прихожей, отметив Сергея и Тамару, уже замерших в ожидании.
— Проходите, пожалуйста, — проговорила я, запинаясь, и повела ее в гостиную. Мои ладони были влажными.
Сергей и Тамара разомкнулись, пропуская нотариуса к столу.
Елена Викторовна заняла место во главе стола, положив портфель перед собой. Мы уселись напротив, как на допросе.
— Приношу еще раз свои соболезнования в связи с утратой, — произнесла нотариус, открывая портфель и доставая оттуда папку с гербовой печатью, — Мы собрались здесь для оглашения закрытого завещания Ангелины Петровны Мироновой, составленного и удостоверенного мною шесть месяцев назад.
Шесть месяцев. Значит, бабушка все знала. Чувствовала. Готовилась. У меня свело желудок.