— И неудивительно. Психопаты не любят перемен. А смерть главврача — это, как ни крути, перемена!
— Психопат не отрицает перемен. И психопат не оперируют понятиями «люблю-не люблю». Психопат или отрицает. Или…
— Отрицает отрицание! — Подхватил Иван, улыбнувшись.
И Митрофанов наиприятнейшим образом улыбнулся ему в ответ. Пожалуй, даже искренне. Искренность — это тоже не чувство? Искренность — это честность. А честность — это не чувство. Это качество. Или категория. Философская категория «сущность».
— Да. Философия, молодой человек, это ни что иное, как методология. А без методологии нет учёного.
— И нет психопата.
— Именно так, Иван. Именно так. Любой учёный должен стать психопатом. Экспериментировать над лабораторными животными — зло. Учёный принимает это зло, творит его — во имя добра. Опять пластичность! Опять люфты и допуски. И запущены новые нейронные пути, которые не всегда приведут куда надо. Иногда запутают. Потому быть психопатом, заведомо знающим, что нет добра и зла, но психопатом высокоорганизованным, то есть понимающим, что такое хорошо, и что такое плохо, — вы же чувствуете разницу? — он вопросительно посмотрел на Ивана.
— Между парой «добро-зло», «хорошо-плохо»?
Митрофанов кивнул.
— Безусловно.
— Отлично.
— То есть… А великим… Великим учёным нельзя стать, если ты… Ну, если для тебя всё-таки существуют категории добра и зла?
Ивану стало стыдно за свой вопиюще детский вопрос. Но Митрофанов воспринял всё абсолютно нормально. Видимо, человеческие амбиции давно не были для него terra incognita.
— Для любого, кто решил посвятить себя науке, нет категорий добра и зла. Достаточно полей хорошо и плохо. Плоха метода ограничения и принудительного использования?
— Она великолепна! — Выказал Иван искренний восторг.
— Но она довольно зла. Идёмте, Иван Алексеевич, ко мне в кабинет. У моих подопечных заканчивается время прогулки, они отправляются на занятия. У меня для вас есть ещё полчаса.
Митрофанов встал, потянулся с явным удовольствием, наслаждаясь здоровьем и возможностями тела и, быстро пошёл по аллее в направлении главного корпуса. Иван потрусил за ним.
— А как же гуманизм, Михаил Александрович?!
— Идея гуманизма, Иван Алексеевич, возникла в эпоху Возрождения как противопоставление схоластике и абсолютному господству церкви. Как принцип свободного и всестороннего развития человеческой личности. Как альтернатива индоктринированию. Заметьте, ни слова о добре и зле. Довольно печальная ирония в том, что сам гуманизм нынче стал доктриной. И даже призывает нас не к свободе и развитию, а к одинаковости. Вплоть до отрицания таких простых и очевидных разностей, как «он» и «она».
Они уже зашли в здание.
— Но гуманизм — это же человечность! — Воскликнул Иван.
Митрофанов остановился и пристально посмотрел на своего спутника. Будто с некоторым сомнением. Как разглядывают лабораторный образец, от которого ожидали большего.
— И что это, по-вашему, значит, молодой человек? — спросил он тихо и так серьёзно и спокойно, что Иван вдруг окончательно осознал, что Михаил Александрович на самом деле психопат.
Ивану почему-то стало стыдно, как первокурснику, не выучившему элементарный урок введения в остеологию. Митрофанов вопрошал не риторически. Он ждал ответа. Ивану стало ещё более неловко. Это же просто срам какой-то для того, кто всерьёз претендует на аналитический склад ума. Да ещё и доктор наук. Стыдоба! За названием не видеть суть вещей! Позволить привнесенному, заёрзанному — заслонить чистоту восприятия! Будто ты не Иван Алексеевич Ефремов, а продавщица супермаркета, насмотревшаяся дневных сериалов. Жертва рекламы, долбёжки и промывки мозгов до полной унификации!
Упавшим голосом Иван ответил:
— Всего лишь характеристики человеческой личности.
Митрофанов удовлетворённо кивнул. Может, ещё есть толк в этом образце.
— Не превращайте науку в интеллектуальное болото. Всегда чётко и ясно мыслите. Не отмахивайтесь от первого слоя. Буквализм — не позор, но метод сохранения разума, в том числе — разума чрезвычайно развитого. Особенно: чрезвычайно развитого.
Митрофанов двинул вглубь одного из коридоров, Иван посеменил за ним, не особо вникая в суть сказанного начмедом лечебницы. Не любил вот таких ученических позоров. Будь на его месте Антон — он вряд ли бы потрясал перед Митрофановым гуманизмом. Возможно, разум друга действительно не засорен никчемными шаблонами, которыми так щедро пичкает нынешняя высшая школа.