Иван встряхнулся, пренебрежительно фыркнул — как фыркнул бы Антон, — и продолжил так же чётко и серьёзно, как начал:
— Мы отослали материалы в полицию.
— Мы?
— Я! Я имел в виду — я. Просто в процессе расследования я обзавёлся чёрным псом. Вот и нечаянно сказал «мы». Он у ног вертелся. Собаки — они как…
Иван замялся.
— Как дети. Привязчивы как дети, — усмехнувшись, закончил за него Создатель. Посмотрев на Ивана слишком уж красноречиво.
— Я никогда не был вашим псом и, тем более, никогда не хотел быть вашим сыном! — Внезапно огрызнулся Иван.
— Мне и в голову такое никогда не приходило. Оговорка по Фрейду, не находишь?
— Вы сами прекрасно знаете, что Фрейд был выдумщиком, а его рассуждения о человеческой психике имеют мало отношения к делу. Может, Фрейд и оказал большое влияние на литературу…
— Точнее — на литературную критику, — ехидно вставил Виддер. И тут же махнул: продолжай, продолжай!
— Но он не был настоящим учёным! Он не интересовался фактами!
— В общем, и я про оговорку лишь в контексте художественного свиста. Ты чего, Вань, завёлся-то?
Создатель умел так стремительно переключаться с холодности на самую горячую дружескую любовь и привязанность, что, казалось, в одном человеке не может сосуществовать тот взгляд, которым он встретил Ивана и тон, которым он всего лишь несколько минут спустя говорит своё «Вань, чего завёлся?». Но, тем не менее — вот он, этот человек. И то и то в нём настоящее, искреннее. И не в нём одном. Ещё и в Антоне такое же. Один Иван — дурак, а точнее сказать — несгибаемый дурак, — в этом мире окружающих его прытких пластичных талантливых близких. А между тем в смысле морали и нравственности он полагал себя куда лучше, нежели Создатель и Антон. Возможно, даже вместе взятые. Стыдился таких размышлений, корил себя за гордыню, но именно так и полагал.
— Простите, Илья Николаевич.
— Да можешь, можешь называть меня Создателем. Я же понимаю, что Митрофанов тебе разболтал. И ты так забавно теперь тормозишь перед моим именем-отчеством, проглатывая Создателя про себя. Это и не менее уважительно и намного короче, чем Илья Николаевич. К тому же мне всегда нравилась моя студенческая кличка.
— Простите, Создатель, — примирительно сказал Иван. — Я завёлся совсем немножко. То, чем я занимаюсь, внове для меня. И, сказать по правде, совсем не по мне. Мне не очень нравится общаться с довольно большим количеством незнакомых мне людей, целый день куда-то двигаться, я бы предпочёл больший покой.
— Тишину лаборатории, бессловесных тварей в виде мышей или обезьян, и прочие экспериментальные модели. Понимаю. Но человек, занимающийся вопросами пластичности мозга и сам должен быть пластичен. Ты не находишь?
Иван уныло кивнул. Возразить было нечего. А главное — незачем.
— Подытожим.
Создатель встал, немного походил по лаборатории, затем присел на край стола. Его манеры вдруг болезненно резанули Ивана. Нет, это был всё тот же Виддер, без которого он себя не помнил. Это были всё те же манеры то вальяжного сибарита, то вдруг резкого и жёсткого ответственного управленца. Но вдруг они стали что-то напоминать Ивану. Точнее — кого-то. Или: и что-то и кого-то. Он не мог нащупать, ощутить. Как бывает в полной темноте, когда ты знаешь и расположение и где что лежит, и вдруг знакомая полная темнота пугает — и ты лихорадочно включаешь свет. Точно так же Иван вдруг испытал приступ панического ужаса, зная и любя такого близкого и такого знакомого ему Создателя. С той лишь разницей, что не было никакой возможности «включить свет». Слава богу, паника была мимолётной, потому что Виддер заговорил:
— Четыре блондинки. Пропали или нет — под вопросом. Кто убил — неизвестно. Равно как и почему. Ну что ж. Для двух дней — неплохой результат. А сейчас мне, прости, надо уйти. И ты иди. Иди, и пока не выяснишь, кто убил Васильева — не возвращайся.
Создатель пошёл на выход.
— А если не выясню? — С ноткой отчаяния выкрикнул Иван ему вслед.
— Выяснишь! — Отрезал его учитель.
И вышел.
Иван понуро побрёл к столу и шлёпнулся в кресло. Он понятия не имел, что ему делать дальше. Особенно учитывая открывшиеся ему обстоятельства. Те, о которых он не рассказал Создателю. Хотя, конечно, стоило бы. Но он и сам может найти выход! Просто обязан! Илья Николаевич — тот выход, разумеется, найдёт. И куда быстрее Ивана. Потому что Создатель никогда не страдал особой рефлексией на предмет добра и зла, этики и морали. Он всегда руководствовался понятиями функциональности, рациональности и прочей пригодности для дела. К тому же, Елена могла ошибиться. Не могла, а ошиблась! Непременно ошиблась! Поэтому надо просто выяснить, где, как и в чём. Не исходя из её, скорее всего ложных, предпосылок. Которые приводят к ложным же выводам. Тем более на фоне очевидно ложных воспоминаний. Надо постараться максимально объективизироваться. То есть — отстраниться. И вот здесь опять был бы очень кстати Создатель. Кто-кто, но Виддер мог с лёгкостью отстраниться от чего и кого угодно. Ему в принципе неведомы такие понятия как привязанность, страсть, чувственность. Что уж говорить о любви. Скорее всего, даже Иван для учителя — не более, чем опытный лабораторный образец. Хотя когда-то сам Иван очень сильно привязался к лабораторному барану. И плакал, когда того усыпили за то, что он с размаху поддал рогами одному крайне неприятному типу из техперсонала. Если кого и стоило казнить тогда, то не барана Ваську. Но, к сожалению, месть Васьки имела фатальные последствия. Он поломал злому технику позвоночник. И если всерьёз размышлять обо всём этом, пытаясь руководствоваться добром и злом, — можно сойти с ума. Или, как минимум, прийти к нежелательной инверсии и поставить жизнь доброго барана Васьки выше жизни человеческого существа. А хоть и очень злой техник — он всё-таки именно что homo, пусть даже на взгляд Ивана и не слишком sapiens. И где здесь добро, а где зло?