Елена замолчала и посмотрела на друзей с беспомощностью потерянного ребёнка.
Иван страшно переживал за Елену, будто чувствовал её. Потому ничего толком ни подумать, ни сказать не мог. Антон был куда спокойней:
— Думаю, никому из нас не известен ответ на этот вопрос. И вообще — никому.
— Я тоже так считаю. Теперь. Но прежде нейрохирургия покорила меня именно своим многообразным стремлением к совершенству. Если вы понимаете, что я имею в виду под многообразием этого стремления.
Тут Иван, разумеется, мог оказаться на коне.
— Конечно! На нейрохирургах огромный груз ответственности.
— Разве он не на всех врачах? — успел ввернуть реплику Антон.
Но Иван даже не заметил. Триггер запустил фонтан.
— Нейрохирурги должны в совершенстве владеть нейрофизиологией, неврологией, радиологией, интенсивной терапией. Развивать не только разум, руки и глаза, но и все, абсолютно все органы чувств и спектры восприятий. А самое главное, и я в этом уверен, что нейрохирург должен быть добродетельным! А добродетель требует морального, эмоционального, умственного и физического превосходства!
— Вань! Ну что ты прям как на комсомольском собрании, — не удержался Антон.
Не выдержала и Елена, прыснула. Это так обрадовало Ивана, что и он засмеялся. Так что несколько минут все трое хохотали, совершенно забыв на короткое время, что обсуждают здесь далеко не весёлые события.
Отдышавшись, Елена продолжила.
— Иван, конечно, всё то, что ты говоришь, имеет смысл. Особенно про многообразие наук, необходимых не только нейрохирургам, но и всем врачам. Но говоря о многообразном стремлении к совершенству, я имела в виду несколько иное. Страшное для гуманистов.
Хорошо, что она смотрела в стену, а не на Ивана. Стыд с его гуманистическим пафосом, накрывший его ещё во время разговора с Митрофановым, не только не отпустил, а накрыл с ещё большей силой, после его нелепой тирады о моральном превосходстве. Ишь, какой приступ гордыни. А туда же, гуманист!
— Настоящего гуманиста ничем не испугаешь. Валяй!
Как?! Как у Антона получалось быть таким непосредственным, таким уместным, таким… таким безопасным, если угодно?! Точнее: могущим защитить. Антону не страшно было признаться в самом ужасном. Хотя, что может быть ужасней того, в чём им уже призналась Елена?
Елена вдохнула-выдохнула. И сказала, обращаясь к Антону:
— Многообразие совершенствования предполагает не только то, что Иван имел в виду под моральным превосходством. Оно скорее требует аморального превосходства. Того самого надменного ницшеанства. И в какой-то момент я поняла, что человеческий мозг именно так и устроен: он надменный ницшеанец, он — сверх-орган, для него нет добра и зла, это всего лишь наши философские упражнения, и к методологии естествознания они не имеют никакого отношения. И если мы хотим совершенствовать свои знания о мозге — мы должны действовать так же, как он: холодно, и, простите за контекстную тавтологию, рассудочно. Мы должны полностью отрешиться от того, что перед нами больной человек. Или злой человек. Или добрый человек. Или страдающий человек. Перед нами есть только мозг. С ним мы и работаем. И как только…
— И как только ты приняла решение работать именно так, у тебя начались первые признаки прозопагнозии.
Елена снова беспомощно посмотрела на Антона. Удивительно, но именно он, а не Иван, так безошибочно угадал, вернее — сделал вывод, — о причине нарушения у Елены.
— Да. Я видела мозг. Только мозг. Я старалась полностью отречься от пациента, от человека, решив, что многообразие предполагает не только горячее сочувствие, а и отстранённую бесчувственность — и тут мой собственный мозг со мною весьма зло пошутил. Он выключил для меня лица. Стала ли лучше моя оперативная техника?
— Несомненно, должна была. Отстранение — довольно эффективный механизм.
— Но кому нужен нейрохирург, который не узнаёт своих пациентов в лицо? Который ничего не видит кроме пятен телесного цвета, и которому хорошо и спокойно только в белых интерьерах со сталью в руках и картой знаний в голове!