Степанов очнулся у самого берега — Лаури и Илта уложили его так, чтобы голова и верхняя часть туловища оказались на песке, а ноги до пояса — в воде. При виде финна узкие темные глаза вспыхнули неприкрытой ненавистью.
— Столковался волк с лисицей, — он закашлялся, сплюнув кровавую слюну, — эх надо было получше то болото обшарить. И ты и она — одного проклятого семени, жаль вас Вождь еще в сороковом на ноль не помножил.
— Твой вождь знал нас лучше, — скупо усмехнулся финн, — поэтому и не пошел дальше в страну Суоми. Ты нас не знаешь, но я расскажу напоследок. Есть, например, у северян обычай — предателей и прочих ублюдков хоронят на кромке моря, между землей и водой. Там на грани между мирами людей и водяных духов образуется зазор и твари пучины приходят, дабы забрать свое.
Лицо якута посерело, но Лаури уже не обращал на него внимания. Он подошел к воде, встав в пяти метрах от знакомой избы. Окно по-прежнему зияло чернотой и оттуда веяло речной сыростью и гнилой рыбой. Вскинув руки к реке, он заговорил и Илте невольно стали казаться знакомыми его слова, обращенные к неким Ветехинену и Веден-Эме, которых Лаури призывал «прийти и взять свое».
Порыв ветра всколыхнул воду, послышался плеск воды и удары лопастей. Илта увидела, как закрутилось колесо, как над водой зароились зеленоватые блуждающие огоньки, а над крышей избы взметнулись язычки призрачного синего пламени. Чертова мельница снова заработала.
И вот вода взбурлила у самого берега и якут протяжно, надрывно закричал, увидев клочья зеленой тины, всплывающие на поверхность. Мерзкое зловоние исходило от разом потемневшей воды, в глубине которой быстро росло еще одно, совершенно темное пятно.
— Назад, — сквозь зубы проговорил Лаури и Илта поспешно отступила, уже понимая, что сейчас будет. Понимал это и якут, изо всех сил бившийся на краю берега, стараясь вырватся из своих пут, но тщетно — финн и куноити вязали на совесть.
Илта так и не смогла уловить момент, когда из воды появилось нечто — только что вода бурлила у самого берега, извергая клочья зеленой вонючей пены и вдруг, без всякого перехода, река оказалась спокойной и чистой. А над связанным якутом нависало жуткое существо — с зелеными волосами и длинной бородой, казалось состоящими из сплошной тины. Тело покрывала блестящая чешуя, наподобие рыбьей, руки и ноги напоминали лягушачьи лапы. Страшная личина, с горящими красными глазами приблизилась к лицу якута и жабий рот раздвинулся в довольной ухмылке.
— Что это? — Илта недоуменно помотала головой, думая, что у нее темнеет в глазах. Нет, все таки и было — из зеленой тины выскальзывали извивающиеся черные тельца, падающие на обнаженную кожу якута. Все больше и больше, непрерывным потоком, существа, похожие на жирных коротких червей, струились по волосам и бороде, уже казавшихся не зелеными, а черными. Водяной распахнул пасть и новый поток отратительных созданий выплеснулся прямо в распахнутый в крике рот.
— Это то, что я думаю? — прошептала Илта, глянув на финна. Тот кивнул.
— Да. Это пиявки.
В считанные минуты якут оказался погребенными под нависшими на нем гроздями отвратительными тварями. Они проникали ему всюду — глаза предателя превратились в сплошные кровоточащие дыры, куда одно за другим втягивались черные тела. Еще больше их вползало в рот — сначала челюсти якута работали, размалывая пиявок в жидкую кашицу, но вскоре Степанов просто не смог закрыть рта — струящийся из жабьей пасти черный поток казался неиссякаемым. Илта не верила своим глазам — облепленное гроздями черных шариков, тело раздувалось на глазах. Живот, огромный словно у беременной женщины, бился и дергался, и под кожей угадывались изивающиеся червеобразные тела. Грудь якута тоже ходила ходуном, горло раздувалось, словно у огромной лягушки. А затем брюшина и грудная клетка треснули и оттуда заструился черный поток. Водяной протянул бороду и в зеленую тину, как в воду возвращались насосавшиеся крови твари, втекая в пасть чудовища. Водяной жевал их, с наслаждением прищурив красные глаза и кровавая жижа текла по его подбородку.