Полагаю, ответ прост: какая бы форма жизни ни прилетела из космоса, она явно не боялась азота. А таумебы, которые появились позже, боятся.
У Рокки от уныния подкашиваются ноги.
— Дело плохо. В воздухе Терции восемь процентов азота.
Я сижу на табурете, скрестив руки на груди.
— В воздухе Венеры три с половиной процента азота. Та же проблема.
Туловище Рокки припадает еще ниже, а голос опускается на целую октаву:
— Безнадежно. Воздух Терции изменить нельзя. Воздух Венеры изменить нельзя. Таумебу изменить нельзя. Безнадежно.
— Изменить воздух Венеры или Терции мы не силах. Но, может, мы сумеем изменить таумебу? — рассуждаю я.
— Как, вопрос?
Я беру со стола планшет и пролистываю свои записи по эридианской физиологии.
— Эридианцы болеют? Страдает ли ваш организм внутренними недугами?
— Некоторые да. Очень-очень плохо.
— А как ваш организм убивает болезни?
— Эридианское тело закрыто, — поясняет Рокки. — Открывается только во время еды или откладывания яйца. Когда щель закрывается, область изнутри надолго раскаляет приток горячей крови. И это убивает все болезни. Болезнь может попасть в организм только через рану. Тогда все очень плохо. Организм изолирует инфицированную область. Жар от горячей крови убивает болезнь. Если болезнь быстрая, эридианец умирает.
Иммунная система отсутствует в принципе. Только жар. Почему бы и нет? Горячее кровообращение доводит жидкость до кипения, и мышцы эридианца начинают сокращаться. А если использовать жар еще и для приготовления и стерилизации поступающей пищи? Кроме того, кожа у эридианцев состоит из тяжелых оксидов (практически каменная), поранить или пробить такую броню крайне сложно. Даже их легкие не обмениваются материалом с внешней средой. Если внутрь попадает патоген, организм изолирует зараженную область и кипятит. Эридианское тело — почти неприступная крепость. А человеческое тело скорее напоминает не имеющее границ полицейское государство.
— Люди устроены совсем иначе, — замечаю я. — Мы постоянно болеем. У нас очень мощная иммунная система. К тому же мы находим лекарства от болезней в самой природе. Они называются «антибиотики».
— Не понимаю, — жалуется Рокки. — Лекарства от болезней находите в природе, вопрос? Как, вопрос?
— Другие земные организмы развили в себе защиту от тех же болезней. Они вырабатывают химические вещества, которые убивают болезнь, не повреждая остальные клетки. Люди съедают эти вещества, и болезнь погибает, но клетки человеческого тела остаются нетронутыми.
— Удивительно! У эридианцев такого нет!
— Впрочем, система несовершенна, — признаю я. — Сначала антибиотики работают прекрасно, а потом, с годами, становятся все менее эффективны. И, наконец, перестают помогать вовсе.
— Почему, вопрос?
— Болезни меняются. Антибиотики убивают почти всю болезнь в организме, но какая-то ее часть выживает. Используя антибиотики, люди невольно обучают болезни, как бороться с лекарствами.
— А! — Туловище Рокки слегка приподнимается. — Болезнь развивает защиту от вещества, которое ее убивает!
— Да, — отвечаю я, указывая на «аквариум». — А теперь представь, что таумеба — это болезнь. А азот — антибиотик.
Рокки застывает, а потом резко выпрямляется в полный рост.
— Понимаю! Надо сделать среду почти смертельной! Вырастить таумебы, которые выживут. Сделать среду более смертельной. Вырастить тех, кто выживет. И снова-снова-снова!
— Именно! — радуюсь я. — Нам необязательно понимать, почему или как азот убивает таумеб. Нужно лишь вывести азотоустойчивое поколение.
— Да! — кричит Рокки.
— Отлично! — Я хлопаю по крышке «аквариума». — Сделай мне десять таких, только поменьше. И предусмотри устройство, которое позволит извлекать партии таумеб, не прерывая ход эксперимента. А еще понадобится очень точная система подачи газа, чтобы я мог четко контролировать объем азота, закачанного в камеру.
— Хорошо! Сделаю! Сейчас же!
Рокки опрометью мчится в спальный отсек.
Я проверяю результат спектрограммы и расстроенно качаю головой.