Она медленно провела пальцем по экрану, по тому месту, где только что было черное зеркало воды. «Я здесь», — прошептала она в темноту своей комнаты, и это было не ответом на его слова. Это было признанием самой себе.
Глава 18. Материализация
Виски обжигало горло, но не могло прогнать призраков. Алекс сидел в кресле у камина, уставившись на языки пламени. В их танце ему снова мерещились ее силуэты: у окна, на лестнице, в дверном проеме. Дом был полон ею, и от этого одиночество становилось еще острее, почти физической болью. Он зажмурился, пытаясь стереть наваждение.
Внезапный, резкий стук в дверь врезался в тишину. Алекс вздрогнул. Марк. Конечно, Марк. Кому еще быть в такой час? С тяжелым вздохом он поднялся, отпил последний глоток виски из бокала и брел к двери, уже представляя себе ехидную ухмылку друга.
Он распахнул дверь, не глядя, раздраженно бросив в пространство:
— Виски уже кончилось. Если принес свой — проходи.
Повисла тишина. И тогда он поднял взгляд.
На пороге стояла Кристи.
Он замер, мозг отказывался обрабатывать картинку. Она. Не призрак, не плод пьяного воображения. Плотный свитер, от которого пахло ночным холодом, растрепанные ветром волосы, огромные глаза, полные такого же неверия и страха, как и у него. В ее руках она сжимала небольшой, изящный бонсай в темной керамической плошке.
Алекс непроизвольно шагнул назад, ошеломленный. Он медленно, как во сне, провел рукой по лицу, ожидая, что видение рассыплется. Но нет. Она стояла на его пороге, реальная и осязаемая.
— Привет, — ее голос прозвучал тихо, почти неслышно, и она инстинктивно подняла бонсай, как щит, между ними. — Я… я подумала… он будет прекрасно смотреться на той пустой полке у камина.
Только сейчас Алекс заметил, как дрожат ее пальцы, обхватывающие керамику. Это дрожь выдавала ее колоссальное напряжение, безумие этого поступка. Это заставило его наконец поверить.
Он молча, не в силах вымолвить ни слова, распахнул дверь настежь, приглашая ее войти. Широкий, почти театральный жест человека, пропускающего в свою жизнь чудо. Она переступила порог. Каждый ее шаг по полированному полу, каждый взгляд, брошенный на интерьер, казался частью давно отрепетированного спектакля. Его спектакля. Его фантазии, которая вдруг сошла со сцены его сознания и материализовалась здесь, в его прихожей. Он завороженно следил, как мягко ступают ее ноги, как движутся ее бедра под свитером, как она несет этот крошечный сад, словно держит на ладонях свое собственное сердце.
Он молча последовал за ней в гостиную. Она подошла к камину, к той самой нише, и с почти благоговейной осторожностью поставила бонсай на пустую полку. Зеленое, живое пятно на фоне строгого бетона. Совершенство.
Она обернулась к нему, и их взгляды встретились, воздух зашипел от напряжения. Он видел, как быстро бьется пульс у нее на шее. Слышал собственную кровь, гудевшую в ушах. Горло его пересохло. Он сглотнул, пытаясь вернуть голос, и он прозвучал низко, хрипло, чужим:
— Ты… посмотрела.
Она лишь смущенно кивнула, не в силах говорить. Ее губы приоткрылись, но звука не последовало.
— Не могу поверить своим глазам, — прошептал он, делая маленький, почти неуверенный шаг вперед. Его голос был хриплым от перехватившего горло волнения. Она не отступила, и это придало ему смелости. — Что ты здесь.
Еще один шаг. Теперь их разделяли сантиметры. Он чувствовал исходящий от нее холод ночного воздуха и теплый, сладковатый шлейф духов, знакомый и сводящий с ума. Она здесь. Она пришла. Сама. Эта мысль пульсировала в его висках, слишком громкая, слишком невероятная, чтобы быть правдой.
Она подняла на него взгляд, и в ее глазах он не увидел ни ужаса, ни бегства. Он увидел то же смятение, ту же уязвимость и — да, — молчаливый ответ на все его немые вопросы. Его рука медленно, почти с мольбой, потянулась к ней. Его пальцы дрожали, когда он случайно коснулся ее пальца. От этого крошечного, электрического прикосновения по спине Алекса пробежали мурашки. Кристи вздрогнула и тихо, сдавленно ахнула, но не отдернула руку. Сердце Алекса бешено заколотилось. Он позволил своему пальцу лечь поверх ее пальца, ощущая под подушечкой прохладу ее кожи и тонкую, предательскую дрожь.