Он сделал шаг к ней, и его голос наконец дрогнул, наполнившись искренностью и мольбой.
— Я не видел в жизни ничего, кроме этой тьмы. До тебя. Ты появилась и... в моем мире включили свет. Впервые за три года я захотел жить. Смеяться. Просто просыпаться по утрам. Ты не замена ей. Ты — моя новая жизнь.
Он достал из кармана зажигалку, щелкнул ею. Пламя задрожало в его неустойчивой руке.
— Моя боль и моя вина — не оправдание для той боли, что я причинил тебе. И если это прошлое причиняет тебе страдания... я готов его уничтожить. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Он поднес огонь к шкатулке. Его лицо было искажено решимостью и горем.
— Нет! — крик сорвался с ее губ прежде, чем она сама это осознала. Она ринулась вперед и схватила его за руку, заставляя его опустить зажигалку. — Не надо! Алекс, нет...
Она смотрела на него — сломленного, израненного виной, но готового на все ради нее. И ее собственная боль, ее ревность и страх показались вдруг такими мелкими и эгоистичными перед лицом его настоящей трагедии.
Он смотрел на нее, и по его щеке скатилась единственная скупая мужская слеза.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что принес свое проклятие в твою светлую жизнь.
Кристи не сказала ничего. Она просто обняла его. Крепко-крепко, чувствуя, как его сильное тело дрожит у нее на плече от сдерживаемых рыданий. Она держала его, пока туман за окном не сгустился в полную ночь, понимая, что ее собственная стена страха наконец рухнула. Не из-за красивых слов, а из-за его искренней, беззащитной правды.
Эпилог
Воздух у озера был кристально чистым и прохладным, пахнущим мокрой хвоей и дымком от камина. Первые звезды, бледные и робкие, зажигались на темнеющем небе, отражаясь в неподвижной, словно черное стекло, воде. Было тихо, слышалось только их дыхание да редкие всплески рыбы где-то вдали.
Кристи сидела, поджав ноги, на широком деревянном шезлонге, который Алекс вынес на самую кромку берега. Она куталась в огромный шерстяной плед, разделяя его с Алексом. Он сидел сзади, обняв ее, и его подбородок касался ее макушки. Из-за его спины выглядывала Руби, их подобранная полгода назад рыжая борзая, свернувшаяся калачиком и мирно посапывающая.
В руках у Кристи дымилась кружка с травяным чаем, а Алекс держал свою, с крепким эрл греем. Полгода. Всего полгода с той ночи, когда он стоял на пороге ее квартиры с шкатулкой и зажигалкой, а ее мир рушился от старой боли. Сейчас это время казалось и мигом, и целой вечностью.
— Куда бы ты хотела поехать? — спросил он вдруг. — Не по работе. А просто так. Вместе. Где бы хотела побывать?
Кристи задумалась, наблюдая, как последняя полоска заката тает за горами.
— Не знаю. Мне кажется, мне пока всего хватает здесь. Но... я бы съездила для начала в Шотландию. Говорят виды там безумные. И там совершенно уникальная флора, я бы хотела ощутить это своими руками и глазами.
— Шотландия, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Это можно устроить как-нибудь.
Он замолчал ненадолго, просто держа ее в своих объятиях, а потом его голос прозвучал еще тише, но четче, вбивая каждое слово в наступающую ночь.
— Знаешь, когда я думаю о будущем... я вот о том, самом далеком... о котором обычно не принято говорить вслух... — он сделал паузу, и Кристи почувствовала, как его сердце забилось чуть быстрее у нее за спиной. — Я всегда представляю его с тобой. Не с каким-то абстрактным образом. Конкретно с тобой. Вот так же сидим где-нибудь, в семьдесят лет, под одним пледом, с седыми волосами и кучей морщин, и ругаемся, в какой точке мира наши внуки устроили нам следующий сюрприз.
Кристи обернулась к нему, ее глаза блестели в сумерках. Она ничего не сказала, просто положила ладонь ему на щеку.
— Я серьезно, — он накрыл ее руку своей. — Все, что было до тебя, Кристи... это была долгая, темная зима. А ты — мое единственное солнце. Мое настоящее и мое будущее. Все.
Его пальцы нашли в складках пледа маленькую бархатную коробочку, которую он спрятал там заранее.
Он открыл ее. Внутри, под крошечной светодиодной лампочкой, лежало не броское кольцо с огромным камнем, а изящное кольцо из белого золота, с тонким узором, напоминающим переплетение ветвей, и одним небольшим, но удивительно ярким бриллиантом, который ловил последние лучи уходящего дня.