— Ваши первоначальные идеи… требуют коррекции, — наконец заговорила она, и в ее голосе зазвенел тот самый знакомый огонь, теперь направленный в конструктивное русло. — Там, где вы хотите посадить гортензии, почва слишком щелочная. Им нужна кислая среда. Или менять состав грунта, или выбрать другие растения. А вот этот склон, с южной стороны — идеален для лаванды и роз. Они будут цвести все лето и наполнять воздух ароматом. А эти высокие хвойные у входа… они создают ненужную тень и подавляют пространство. Я бы предложила их убрать и сделать акцент на низкорослые, цветущие кустарники, чтобы визуально расширить входную зону.
Она говорила быстро, уверенно, подкрепляя каждое свое утверждение профессиональными терминами и логичными объяснениями. Она не спорила, а предлагала более грамотные альтернативы. Алекс невольно слушал, завороженный. Это была не та вспыльчивая девчонка из цветочного киоска. Это был специалист. Художник, знающий свое дело.
Осмотр занял больше часа. Они обошли весь участок, зашли в дом, где Кристи оценила виды из окон, чтобы понять, какие акценты должны быть в саду. Алекс молча следовал за ней, все больше впечатляясь ее компетентностью и острым взглядом.
Наконец, она закрыла папку.
— У меня есть достаточно информации. Эскиз и подробная смета будут готовы через две недели. Спасибо за ваше время, мистер Купер.
Она повернулась и пошла к своей нелепо-яркой машине. Алекс проводил ее взглядом, и в горле у него встал ком. Он не мог так просто отпустить ее.
— Мисс Уайт, — он окликнул ее, сделав несколько шагов вперед.
Она обернулась, вопросительно подняв бровь.
Алекс сглотнул. Слова давались ему с трудом. Он посмотрел ей прямо в глаза, и его обычно уверенное лицо выглядело уставшим и по-настоящему раскаивающимся.
— Подождите. Я… я должен вам сказать. Произошедшее тогда… три года назад. Это было непростительно с моей стороны. — Его голос, обычно такой твердый, дрогнул. — Я был ослеплен собственными проблемами и выместил все на вас. Я сказал ужасные вещи. От всего сердца прошу у вас прощения. Это гнусно, что я так поступил, и сожалею об этом каждый раз, когда вспоминаю. Я понимаю, если вы не сможете простить, но я надеюсь… это не помешает нашей работе.
Он говорил искренне, без защитной брони высокомерия. В его глазах читалось неподдельное, глубокое раскаяние. Кристи смотрела на него несколько секунд, ее лицо было невозмутимым профессиональным щитом.
— Вам не о чем беспокоиться, мистер Купер. Это была рабочая ситуация. Я давно о ней не вспоминала. Хорошего дня.
Она села в машину, завела двигатель и плавно тронулась с места, оставив его стоять на гравийной дорожке с чувством странной опустошенности и легкого облегчения.
Он долго смотрел на пустую дорогу, куда уехала ее нелепо-яркая машина. Внутри него бушевала странная буря. Стыд все еще грыз его, но к нему примешивалось что-то новое — острое, живое любопытство. Она была не такой, как он ожидал. Не сломленной, не озлобленной. Она была... потрясающей. Умной, компетентной, с острым чувством юмора, проглядывавшим сквозь профессиональную сдержанность. И этот внутренний огонь, который он когда-то принял за легкомыслие, оказался жаром настоящей страсти к своему делу. Впервые за долгие месяцы в его душе, похожей на выжженную пустыню, шевельнулось что-то живое. Слабый, робкий росток надежды. И это было одновременно пугающе и прекрасно.
Она ехала, не видя дороги. Пальцы мертвой хваткой сжимали руль. Профессиональная маска, которую она с таким трудом держала все это время, начала трескаться. Она свернула на первую же придорожную парковку, заглушила двигатель и, наконец, выдохнула, опустив голову на руки.
Всю дорогу назад она пыталась восстановить в памяти образ того человека, который орал на нее три года назад, и сравнить его с тем, кто сегодня стоял перед ней. Не сходилось. Глаза. Тогда они были пустыми и колючими, как осколки льда. Сегодня в них была какая-то усталая глубина. И он слушал ее. По-настоящему слушал, вникая в ее аргументы, а не делая вид из вежливости. Это выбивало ее из колеи. Гораздо проще было бы иметь дело с монстром. А этот... этот новый Алекс был непонятен и потому опасен по-своему.