Огрызавшийся «Юнкерс» крутился над морем. Шалишь! Высота не та. Вдруг в затылок повеяло смертью. Сзади ещё один!
— Прикройте с хвоста!
(Хотя, кому это он?) Вот уже и приемлемая дальность. Загремели крыльевые «Браунинги». Трассы накрыли немца… Но тут практически незаметный до этого винт начал резко замедляться. Вот уже чётко видно затухающее вращение лопастей. Остановка двигателя! В кабине сразу стало непривычно тихо. В этот миг он ощутил сотрясение самолёта и почти сразу удар в спину.
— Подбил третьего… Мотор… «Ракета»!
Последнее кодовое слово означало, что идёт на вынужденную посадку. Приводнившийся истребитель худо-бедно держится на поверхности от двух до семи минут. Хватит, чтобы покинуть его с надувной резиновой лодкой и НЗ. Так в студёных волнах Ледовитого океана можно прожить чуть дольше...
Но — не судьба! Отлетался, Борька. Ослабшая рука перестала сжимать ручку, и «Киттихоук» свалился на крыло. Близкая водная гладь рывком скакнула к кабине.
* * *
Тьма была недолгой. Первое, что Сафонов осознал, было тепло. Умер, что ли? Баренцево море всегда холодное. Да и сухо ему... Может, в кабине тонет? Открыл глаза. Абсолютный мрак. Что-то негромко щёлкает. Но вот с боков появился свет. Сразу стало видно, что над ним приподнимается крышка… Гроба?! Да нет. Кто бы его хоронил посреди Кильдинского плёса, в сотне километров от берега.
Да и мягкая она. Как причудливо изогнутая спинка дивана. Вот уже «крышка» расползлась (?!) в разные стороны, и он понял, что лежит посреди какого-то светлого помещения. Госпиталь? Над ним озабоченно склонились двое зрелых мужчин, на вид лет тридцати пяти, в непривычной «обтекаемой» форме. То, что это именно военное обмундирование, Борис понял сразу. Одинаковое, бело-голубое, с отложным воротом, накладными карманами и полосой однобортного стыка. Какого-то неправильного, словно нарисованного (?). Совсем без пуговиц или крючков. Пояса перетянуты коричневыми ремнями с чем-то вроде кобур на правом боку, ближе к ягодице. На левом обшлаге и груди у обоих знаки различия в виде больших золотистых «галочек» углом вниз. У одного одна, у второго две. В армии республиканской Испании что-то подобное было. Аналог треугольников РККА.
— Борис Феоктистович? — голос двухгалочного (которого Борис тут же, на испанский манер, окрестил «Sargento» — сержант), дрогнул от волнения.
— Да. Где я? — обнажённый Сафонов находился в какой-то мягкой кровати, образовывавшей вокруг тела плотный кокон. Одношевронный «Cabo» (капрал), словно прочтя мысли, накрыл его простынёй, оставив снаружи голову.
— Можете считать это медсанчастью! — теперь уже радостно и как-то очень уж приветливо улыбнулся «Саргенто». Среднего роста, чуть ниже Бориса. Но очень жилистый. Наверняка сильный. Близко посаженные светло-серые глаза. Цепкие, внимательные. Как у лётчика-истребителя. Короткие тёмно-русые волосы аккуратно подстрижены. Через всё узкое хищное лицо наискось тонкий неровный шрам. Лишь непонятное дружелюбие смягчало прямо-таки излучаемое им чувство опасности. «Кабо» тоже, кстати, не выглядел добрым самаритянином. Тех же лет. Лицо слегка треугольное, сужающееся книзу. Словно бы утомлённое. И мудрые карие глаза. Вот его сразу хотелось назвать не то «профессором», не то «товарищем военврачом».
— Ребята, дайте мне ещё пару минут! — раздался откуда-то из глубины кабинета, сплошь заставленного громадным непонятным оборудованием, довольно молодой и приятный женский голос. — Нужно закончить обследование!
— Борис Феоктистович, полежите немного без движения! — вежливо попросил дружелюбный со шрамом. — Потом попробуем всё объяснить.
Полежать не трудно. Тем более кровать чудо как хороша! Он проанализировал ощущения. Ни усталости, ни недосыпа. А главное — справа-сзади ничего не болит! Что уже само по себе радует. Даже есть не хочется.
— Всё, готово! — в поле зрения показалась миловидная темноволосая женщина, на вид лет двадцати двух – двадцати пяти, с блестящей, неестественно белой бумагой в руках. Тоже в военной форме: тёмно-синей, с чёрными петлицами, отстроченными серебром, и одинокой серебряной же «шпалой». Вот только лица у всех медиков какие-то… Далеко не рабоче-крестьянские. Да и почтения у слишком уж зрелых сержантов перед «капитаншей» что-то маловато. Скорее, как равную воспринимают.