Они пошли по обочине. Сначала молча, только хруст гравия под ногами. Потом Аня заговорила, и голос ее легко перекрывал вой ветра. Рассказала про архив. Про то, что в его подвалах, глубоких и сырых, как матка старой ведьмы, хранятся гигабайты данных на перфокартах, пленках и бумаге. И самое интересное — там хранятся данные на всех, кто когда-либо получал социальную карту. Полные досье, начиная с двадцатых годов, когда систему только внедряли, когда людей только начинали метить, как скот. Марат, скорее от скуки, чем из реального интереса, спросил, можно ли посмотреть его собственное досье. Просто ради любопытства, что там написано, какое дерьмо они про него накопали. Аня ответила, что доступ к таким архивам есть только у кураторов, у людей с высоким уровнем допуска, с совами на погонах. Но потом, помедлив, словно решая, стоит ли ссать против ветра, добавила, что, в принципе, если он подождет до вечера, если она проведет его в подсобку, где стоит старый компьютер с прямым доступом к базе (у них там редко проверяют, охранники спят на ходу), она могла бы показать. Просто из интереса. Посмотреть, что система знает о человеке. Заглянуть в ее кишку.
Марат согласился, даже не думая. Ему нечего было терять, кроме своей никчемной жизни, а встреча с этой девушкой была единственным событием за последние месяцы, которое выбивалось из серой, однообразной череды дней, похожих друг на друга, как капли спермы в банке донора. Они дошли до остановки, небольшого бетонного навеса, загаженного голубями и надписями, где уже толпились люди, молчаливые и злые. Следующий автобус пришел даже быстрее, чем обещали — через час. Он был таким же старым и душным, но в нем хотя бы работало какое-то подобие печки, и запах перегара перебивал запах пота. В город они въехали уже к вечеру, когда солнце, красное и раздутое, как геморроидальная шишка, садилось за горизонт.
Архив находился в старом здании бывшего НИИ, с облупившейся лепниной на фасаде, с высокими окнами-бойницами, зарешеченными ржавой сеткой. Здание походило на дряхлого, выжившего из ума академика, который все еще помнит таблицу умножения, но уже путает жену с вешалкой. Аня провела Марата через служебный вход, черный ход, пропахший кошками и мочой, мимо сонного охранника, древнего деда с трясущейся головой, который даже не поднял головы от засаленной колоды карт, которую он раскладывал для пасьянса. Они поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору, заставленному стеллажами с пыльными папками. В воздухе висела плотная, как кисель, тишина, нарушаемая только гудением старых ламп дневного света. В подсобке, маленькой комнатке без окон, похожей на одиночную камеру, стоял допотопный компьютер с толстым монитором, излучающим мертвенный, голубоватый свет. Аня включила его, компьютер загудел, как старый, больной пес, ввела свой пароль и открыла программу доступа к базе данных социального мониторинга. На экране высветилась заставка с гербом, и программа принялась ворочать гигабайтами человеческих судеб.
Марат сел за клавиатуру. Руки немного дрожали, как у наркомана на ломках. Он ввел свои фамилию, имя, отчество и номер социальной карты, выученный наизусть, как молитву. Система думала несколько секунд, пережевывая запрос, потом экран мигнул, и выдала результат. На мониторе появилась его фотография пятилетней давности, когда он еще был похож на человека, отпечатки пальцев, похожие на замысловатые узоры, данные биометрии, скан сетчатки глаза, похожий на карту неизведанной планеты. Чуть ниже шла информация о месте проживания, о последнем месте работы, о его никчемной жизни. А в самом низу, жирным красным шрифтом, пульсирующим, как открытая артерия, горел статус.
«Умер. Дата смерти: 15.03.2042. Причина: анемия, истощение».