«Необходимо личное присутствие заявителя в главном центре верификации личности, расположенном в городе Москва, Кремль, вход со стороны Спасской башни, окно номер 13, часы приема с 9 до 10 утра по будням».
До Москвы было больше тысячи километров. Тысяча гребанных километров через всю страну. У него не было карты, не было денег, не было еды, не было даже теплой одежды, кроме этой дубленки, которая промокла насквозь. Он не мог даже зарядить коммуникатор, чтобы позвонить матери, предупредить, что он теперь призрак. Он был никем. Нулем без палочки. Призраком, который еще не знает, что он мертв. Ошибкой в системе, которую система уже пометила на удаление, на переработку, на сожжение.
Марат выдернул флешку, сунул ее в карман, к пачке дешевых сигарет, и вышел из архива. На улице было совсем темно. Горели лишь редкие фонари у входа, отбрасывая желтые, болезненные круги света на мокрый асфальт. Дождь усилился, превратившись в ледяную крупу. Он сделал несколько шагов, и тут из темноты, из-за угла здания, выступили двое. На них была форма, но не полицейская, а какая-то серая, мышиная, без знаков различия, без погон, без всего. Один из них, с плоским, ничего не выражающим лицом, похожим на блин, вежливо, даже участливо, но твердо, как удав, сжимающий кролика, произнес:
— Гражданин Марат? Вы признаны умершим. Ваше физическое нахождение в пространстве живых является нарушением протокола утилизации биоотходов. Следуйте за нами. Не сопротивляйтесь, будет только хуже.
Марат хотел бежать, рвануть через дорогу, скрыться в темноте, но ноги не слушались, стали ватными, будто их накачали свинцом. Его взяли под руки, точно так же, как охранники на бирже, но теперь хватка была мертвой, стальной, не оставляющей ни малейшего шанса на освобождение. Его повели к неприметному серому микроавтобусу с тонированными стеклами, стоявшему у обочины, урчащему двигателем вхолостую. Дверь со скрежетом отъехала в сторону. Внутри, в полумраке салона, уже сидели двое таких же молчаливых, пустых людей с глазами, в которых не отражалось ничего, кроме тьмы. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, неотвратимым звуком.
Марат понял, острее, чем когда-либо, что его везут не в участок и не в отделение полиции. В обрывке разговора водителя с тем, кто сидел рядом на пассажирском сиденье, прозвучало слово, от которого у него похолодело в паху и сжались яйца. «Крематорий». Таков был негласный, нигде не записанный, но неукоснительно соблюдаемый протокол. Если система, этот бездушный искусственный интеллект, этот электронный мозг, управляющий распределением пайков, тепла и социальных благ, признавала человека мертвым, он переставал существовать для логистики, для бухгалтерии. Он становился «призраком» — потребителем ресурсов, которого не должно быть, статистической ошибкой, сбойным битом в идеальной программе. И таких призраков, чтобы они не засоряли статистику, не высасывали последние соки из и без того скудного бюджета и не создавали лишней нагрузки на продовольственные склады, следовало утилизировать. Быстро, чисто, без лишних вопросов и ненужного шума. Просто сжечь в печи, как мусор, как отслужившую свой срок деталь.
Автобус мягко тронулся с места, разрезая фарами плотную пелену дождя, и покатил в ночь. Марат сидел между двумя молчаливыми конвоирами, чувствуя исходящий от них запах казенного мыла и формалина, и смотрел в темное, залитое водой стекло. В кармане, прижатая к бедру, лежала флешка с инструкцией, как доехать до Кремля, как пройти к окну номер 13, как доказать этим скотам, что ты жив, что у тебя еще есть пульс, что ты еще можешь дышать, срать и трахаться. До Кремля было больше тысячи километров. А автобус, судя по маршруту, который тускло высвечивался на навигаторе в кабине, ехал в противоположную сторону, туда, где за городом, в промзоне, за кольцевой дорогой, уже давно дымили высокие трубы городского крематория. Они работали в три смены, без выходных и перерывов на обед, перемалывая в золу биологические ошибки системы, тех, кого сочли лишними. И ночная смена, судя по всему, только начиналась.
Конец