Не просто распустили, а умножили свои соцветия вербена, рута, любисток, ландыш и девясил. Какофония оттенков кошачьего котовника, душицы и ядовитого аконита заставила пошатнуться несчастных родителей…
Мать рыдала, когда пыталась вырвать из каменного пола корни пророчащих несчастья незабудки и четырехлепесткового клевера… На этом общем фоне явного наследства моей опасной для общества прабабушки даже появление в моих волосах яблоневых цветов не вызвало недоумения…
Меня решено было отправить в Камелот, куда на большие праздники собирались все могущественные волшебники. Даже если бы отец захотел скрыть мой Дар, он не имел права умолчать о том, что в Ночь Определения в моей комнате выжили только те растения, которые входили в состав зелий, призванных разжигать страсть; за исключением незабудки, аконита, четырехлепесткового клевера и василька – эти растения не могли никого обмануть: мой Дар несчастен и преступен.
И сразу родители вдруг вспомнили все: и мою странную способность внушать доверие, и счастье моих подруг, вдруг обретавших взаимность своих возлюбленных… Я Вам клянусь, мой Светлый Маг, я не знаю, как я это делала! Не прилагала никаких усилий, просто долго думала, как помочь несчастным, и мои мысли-желания сбывались.
Но еще до того, как я предстала перед Судом Магического Ордена, реорганизованного впоследствии в министерство Магии, еще за два месяца до этого я сделала то, что определило наказание Беленуса…
Все молодые ведьмы и колдуны, в тот год получившие сомнительные результаты в Бельтейновскую ночь самоопределения, должны были явиться к 21-му июня, на Ман Саури, в Камелот. И, хотя между Бельтейном и июньским праздником летнего равноденствия было всего два месяца, отец отправил меня в этот большой город заранее, вместе с пространным рекомендательным письмом к своему знаменитому родственнику Мирддину. Так мой родитель снял с себя ответственность и препоручил присмотру того, кто уже тогда распоряжался чужими судьбами.
Я покинула родной Карнавоншир, а не прочтенный до конца бабушкин дневник остался лежать на невидимой полке…
Я пьяна, безбожно пьяна… Меня не волнуют судьбы народов, умирающих от голода… Мне плевать на тех глупцов, что, не оценив подаренной мною сладкой муки, проклинают мой дар или призывают смерть. За свои две тысячи лет я сделала все, что могла, чтобы люди стали счастливее, но они посчитали мой труд малозначимым, возвысили других колдунов и ведьм, более циничных и распущенных. Поэтому сегодня я буду думать о себе: кто знает, станет ли эта ночь последней?
Вы бы удивились, узнав, что я, легко дарившая любовь, надежду смертным и великим мира сего, никогда сама не испытала всей страсти, не изведала, что есть ночь любви, ибо это и стало моим наказанием. Случись мне это испытать, я бы ушла в небытие, растворилась в воздухе цветочным ароматом.
Я подглядывала за движениями ночных извивающихся тел, подслушивала шепот страсти – и только. Нашла в себе силы смириться со своим лишением: почти каждая подсмотренная мною ночь заканчивалась банально глупо и однообразно – он уходил от нее или она покидала его, и оба возобновляли свою жизнь, словно ничего не произошло. Так я поверила в греховность и искусственность плотской любви. То, что я дарила людям, превращалось в ничто.
Возведение же Любви в ранг искусства было и до меня: об этом позаботились еще мои прадеды-эстеты. Но люди есть люди: они охотно подхватывают шутки Богов, не понимая всей сути насмешки, и выдают это за волю Высших Сил, тем самым извращая божественное Намерение.
Да, мы, Боги, любим шутить: наши розыгрыши – это испытание для тех, на кого мы обратили внимание. Бывало и так, что шутки Сил Имущих заходили далеко, но в этом была вина тех, кто хотел обманываться.
Что я видела каждый раз, появляясь среди людей? Мужчины обманывали женщин ради денег, ловеласы упивались болью брошенных им дам, а прекрасный пол мстил, наставляя рога своим мужьям… Разве это искусство Любви мои предки подарили человечеству?
Я сонно внимаю Вашему голосу, моя рука устала ласкать мех пледа, а губы – греть кубок с остывающим глинтвейном. Будь я обычной смертной, я бы отбросила все эти условности, встала бы со своего кресла и смертной куртизанкой подошла бы к Вам, заставила бы подчиниться, расстегнула бы все пуговицы… И уже не искусственный мех, а теплую живую кожу гладили бы мои пальцы…