В небе над океаном, рядом с линией горизонта, блеснула, извиваясь, молния-змея. Одна. За ней вторая…
После вопля стало легче, и тогда, тяжело дыша, я опустилась на песок. В метре от меня лизали берег чёрные волны. Достала из сумки телефон, дневник. Открыла одну страницу и посмотрела через неё на выщербленную луну. Буквы слабо проступали. Сегодня я тут до утра буду, чтобы расшифровать хотя бы страницу.
Рядом опустился Солнцев:
– Видно? Как писать в темноте?
Я протянула ему телефон:
– Записывать на диктофон, так быстрее.
Пури* - индийские лепёшки
Глава 5. Дешифраторы
Надиктовав порядочно и уловив логический конец эпизода из бабушкиной жизни, я переложила закладку на то место, откуда стоило начать читать в следующий раз, сжала несколько раз глаза, поморгала и расслабленно закрыла их. Эдак можно и без зрения остаться… Хотя в этот раз дело пошло быстрее на лад, вон какой кусок расшифровали. Всё-таки диктовать и писать – разные вещи.
– Что мы имеем на сегодня? – мозг нашей команды, Солнцев, обдумывал запись.– Если, по-прежнему, отрицать это безумие…
– Моё безумие, – уточнила я.
– И ваше тоже, то получается следующее. Ваша бабушка была знатной пикапершей. Или, как минимум, нимфоманкой.
Я фыркнула:
– Как будто любовь – это что-то плохое.
– Да, но судя по предполагаемому финалу и тональности повествования, счастья вашей прародительнице это не принесло. Что вы вообще знаете про свою бабушку?
– Смутно. Мы о ней практически не говорим. Единственно, я знаю то, что её звали Агапией, и она со своей сестрой построила дом, в котором после её смерти жила сестра, то есть мама тётки Василисы, и наши матери. Мы даже не знаем, где та бабушка похоронена. Однажды, когда мама в очередной раз повела меня к психотерапевту, я подслушала, что якобы моя бабушка покончила жить самоубийством. Но это не точно. Там какие-то обстоятельства были мутные. И это мы вряд ли сейчас узнаем, потому что прошло лет сто.
– Ну, в архивах и постарше документы хранятся. Главное, чтобы тот архив не пострадал от пожара или халатности работников: в войну много чего важного исчезло, не так перевезли, бомба попала в здание… Но мы поищем. Я поищу, – поправился Солнцев.– Вы мне дадите полные данные – имя, фамилию и примерно хотя бы год смерти. Это сможете уточнить?
Я поёжилась, чувствуя, что слегка подзамёрзла от ночной прохлады и морского сырого воздуха:
– Попробую завтра… то есть, сегодня, позвонить Ларе, пусть поищут хоть что-нибудь, – невольно зевнула.– Ну что, будем возвращаться? У меня глаза скоро слипаться начнут.
– Может, поработаем ещё?
Солнцев – настоящий полицейский: им-то что, они привыкли в засаде сидеть сутками, а мы, профайлеры, работающие через сутки, – люди нежные. Подумала я об этом, а вслух сказать было лень. Поэтому нашла отговорку попроще:
– Я замерзла, извините. И, кажется, у меня затекли ноги, – с трудом поднялась с сумки, на которой сидела во избежание переохлаждения важных органов. Отряхнула песок с рук.
– Возьмите мою куртку,– Николай потянулся снять верхнюю одежду.
– В этом нет необходимости. Я принёс плед,– за нами раздался знакомый голос, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности, а мою спину покрыться мурашками.
Устраивать истерики и задавать банальный вопрос: «Что ты тут делаешь? Как ты посмел следить за мной?!» – я не стала. В это время хотелось одного – свернуться калачиком под мягким одеялом, словно в шёрстке мамы кошки, и сладко посапывать. Поэтому я позволила себя укутать и при этом испытала лёгкое чувство вины, потому что Солнцев наверняка точно так же замёрз.
– Будем возвращаться? – тем временем спокойно спросил Николай, поднимаясь и не задавая ненужных вопросов.
–Ты иди, а нам надо поговорить, – капитанская тактичность не тронула Алтарёва, и он даже как-то встал между нами, разделяя. Не щёлкнуть по носу за такое хамство я не могла.