Сколько я ни силилась запомнить бабушкино лицо, просыпаясь, не могла себе ни разу обрисовать его. Разве что в самый первый раз она была похожа на сорокалетнюю худощавую женщину с пожелтевшей карточки из семейного скудного архива. В следующие свои ночные визиты она была то дамой в пышном платье девятнадцатого века, то в утончённом кельтском платьице эпохи короля Артура, то, нимало не стесняясь, изображала файномерис* в дорийском хитоне. Во сне, конечно, меня эти переодевания не смущали, я любовалась родственницей и доверчиво вкладывала свои пальцы в воздушную тонкую и невероятно красивую бабушкину руку.
*файномерис – «показывающая бёдра»
Она ни разу не заговорила со мной. Думаю, потому что в моём правильном сознании покойники не могли издавать звуки. Но она показывала рукой, и чужие мысли сами собой рождались в моей голове.
Сегодня она повела по много раз хоженому маршруту, и я, пока не проснулась, заново испытывала удивление, тревогу за неизвестность и другие эмоции, в зависимости от смены декораций.
Сначала это была местность со светлыми современными многоэтажными домами, люди здесь казались счастливыми и свободными от тяжёлых обязательств. Затем дольче виту сменял город, в котором жители постоянно, без отдыха, перемещались, строя свои дома, прокладывая дороги. Следующая «станция» была последней для бабушки. Здесь мне становилось так невыносимо больно и страшно, что я плакала, чему по моём пробуждении стянутая от соли кожа под глазами была доказательством. Больные и умирающие дети и взрослые стояли вдоль невидимого коридора, по которому мы шли. Они тоскливо смотрели на бабушку, как будто завидуя ей, умиротворённой и нарядной. Я знала, что, будь достаточно силы у этих существ, они бы цеплялись за бабушкину одежду и молили бы, молили… О милости, о внимании, об исцеляющем прикосновении.
Но затем, постепенно, на нас прекращали обращать внимание, и мы оказывались где-то в глубине этого ада, на улице, ведущей к внушающему мне ужас дому. Я никогда не входила внутрь, бабушка останавливалась у двери, бралась за ручку одной рукой, а второй, полуобернувшись, показывала мне куда-то вдаль, куда я должна была идти в одиночестве.
Я послушно уходила, и теперь подчинялась только неведомой силе, увлекавшей меня в новый виток преисподней. Доходила до обрыва, где невидимый лифт без стенок и потолка с уханьем опускал меня до другого обрыва.
(На этом моменте, в детстве, я просыпалась, вскрикивая и дрожа. Приснившийся мне трижды сон напомнил о себе спустя двадцать лет и теперь терзал почти каждую ночь. Если быть точнее, он вернулся ко мне – уже с продолжением – в то утро, когда я нашла проклятый бриллиант).
Теперь мне предстояло пройти через кисель нового ужаса. Идти было тяжело, и тоска, страх, безысходность отрывали от моей души по частице за каждый шаг. Вокруг меня будто проматывали на бешеной скорости плёнку фильма с совершенно безумным сюжетом, иногда останавливаясь на секунду, чтобы показать мне эпизод. Я никак не могла их прежде собрать воедино, но теперь, на третий раз за эту неделю что-то начало доходить до меня. Кажется, это была история перехода Флорентийца из рук в руки. Если верить моим кошмарам, отправной точкой была Индия, ибо в финале я видела только индуса, передававшего жёлтый алмаз женщине в сари. Рядом танцовщицы прихлопывали в ладоши и звенели браслетами на ногах, припевая: «Ой, мама вшивая! Ой, мама вшивая!» То ли песня обращалась к какой-то матери и рассказывала о педикулёзе у её ребенка, то ли сама родительница никак не могла избавиться от этого заболевания… Это уже после пробуждения мне становилось немного смешно, но во сне, вероятно, эта песенка имела особое сакральное значение, потому что у меня начинало в ритм позвякиванию прыгать сердце, а ноги отнимались, будто я собиралась пасть ниц. И всё, никаких указаний. Мне из ночи в ночь показывали практически немое кино, не настаивая ни на каком действии, возможно, желая, чтобы я сама пришла к каким-то выводам.
На индусе с алмазом пытки прекращались, и потом меня отпускало, давая шанс оклематься перед пробуждением. Но я, однако ж, отлично помнила и «ой, мама вшивая» и весь путь до этой сомнологической попсы.
Проснувшись сегодня, я решила, что стою вознаграждения за всю случившуюся со мной бредятину. Тем более что под подушкой не нашлось ничего – день, кажется, намечался отличный. Тем более, что про меня забыли: на мобильнике за прошедшие 12 часов был всего один звонок, от мамы. Борюсик, конечно же, поверил, что я всё-таки уехала и активно готовлюсь к Новому году.