Теперь из моих рук выпала тарелка, хлопнулась на пол и моментально покрылась трещинами.
– Иди уж, чирикайте, сама уберу, – меня не обозвали безрукой, и выпроводили из дома, на январский холод, между прочим.
От спины Алтарёва уже пар валил, а я зябко куталась в полушубок и прижималась к стене дома, как будто он мог спасти меня от расставленных силков. Так и хотелось повторить: «Господи! Да за что же мне это всё?» Этот мужчина, одним ударом рассекающий полено на три части, был прекрасен, не признать этого было нельзя. Но ничего, кроме ужаса и отвращения, я к нему не испытывала. Воистину прошёл тот морок, что напал на меня неделю назад. В эту минуту совсем некстати вспомнился Борюсик, проверенный-перепроверенный тысячу раз, верный, насколько это было возможно, своей любовнице, честный и … Кто-то внутри меня жалостливо всхлипнул. Обязательно поплачу потом, когда уткнусь в свою подушку, ночью. А сейчас расслабляться нельзя.
Сергей разогнулся, воткнул топор в пенёк и раскинул руки в стороны:
– Эх, хорошо-то как!
– Можешь пока не притворяться, зрители в доме, – презрительно сказала я.
Он неторопливо развернулся и, улыбаясь одними губами в то время, как глаза оставались серьёзными, пошёл в мою сторону. Я сделала попытку улизнуть, вернуться в дом, но не успела – меня прижали к стене:
– Давай ещё раз поздороваемся, люби-и-мая, – мужское лицо приблизилось к моему, обдавая морозным паром и лёгким запахом пота.
– Ненавижу! – я процедила сквозь зубы, чувствуя, как отнимаются ноги и руки безвольно повисают плетьми, но разум пока оставался ясным. Ещё показалось, что браслет на моей руке словно нагрелся, напоминая о предательстве и поддерживая меня морально.
– Взаимно, маленькая…
Дверь в сенях распахнулась, и мамина голова выглянула наружу, ещё не замечая нас рядом:
– Серёжа, принесите, пожалуйста, поленьев в дом! – голова покрутилась, заметила нас и, как будто не замечая всей ситуационной пикантности, добавила: – Шурка, не морозь гостя! Сергей, вы бы хоть жилет надели!
Выполнив свой материнский и хозяйский долг, мама исчезла.
– Не морозь меня, слышиш-ш-шь, Ш-шурка! – иронично заметили губы, возвращаясь к моему лицу, а руки поползли под полушубок, раскрывая его.
А меня словно парализовало: тело меня отказывалось слушать. И только слеза выкатилась с левого глаза, обжигая щеку, поползла улиткой к губам. Доползла и спряталась в углу рта. В следующее мгновение прохладные мужские губы накрыли мои, и язык слизнул соль.
– Раньше надо было быть хорошей девочкой, – мне выдохнули в губы.
– Раскрошу все твои алмазы, как Флорентийца, – немеющими губами выговорила с трудом.
Но моя угроза хотя и пробила брешь в самоуверенности, я это почувствовала, но кое-кто решил, что лучшая защита – нападение. И мои губы накрыло более решительной волной, а руки нагло ощупывали тело, меня «отлепили» от стены и прижали к себе, не позволяя упасть из-за ватных ног. И мозг начал потихоньку отключаться, я уже начала отвечать на ласки, разрешая чужому языку-щупальцу трогать мой. А затем и заколдованные тяжёлые мои руки взобрались на холодеющие плечи, обхватили их и поползли к холодным влажным волосам, зарываясь в них. В тёмном углу сознания маленький человечек по имени Разум, съёживающийся, из последних сил пискнул: «Остановись! Погибаю!». «Не могу!» – ответило жалобно нечто. Сил не было, потому что мы уже не просто дышали друг на друга, а задыхались в приступе, готовые завалиться прямо здесь, в сугроб, и сделать своё дело, пусть хоть штакетник рухнет от навалившегося на него деревенских папарацци!
Мы бы, наверное, и рухнули, если бы мою левую руку вдруг не прострелил нервный спазм – от плеча до кончика безымянного пальца. Я вскрикнула, Алтарёв отстранился, пытаясь сфокусировать безумный взгляд:
– Ты чего током бьёшься? Медуза…
– Палец, – приходя в себя и наконец чувствуя власть над собственным телом, я оттолкнула любовника и прижала к губам дёргающийся безымянный палец, на котором с утра застряло кольцо с сапфиром, его я снять не успела.
Алтарёв тихо выругался, забрал у меня мою руку и поднёс к глазам, как будто видел кольцо первый раз: