Позже, в автобусе, специально села к окну и сделала вид, что задремала. Не хотелось поддерживать шутливый рассказ Сергея о каких-то там армейских приключениях Виктора Ерофеевича, про которого случайно вспомнила. Маму бравая эпопея заинтересовала, а на моей душе паршиво было – хуже некуда. Утром вдобавок, как почувствовала, позвонила Лара и сказала, что Юрику внезапно захотелось эстетических зрелищ, и теперь голубки нацелились на небольшую вылазку в городской кинотеатр, куда привезли фильм с участием Лары, а заодно парочка пригласила и меня. О том, что я не одна, откровенничать не стала с сестрой, лелея надежду разобраться с недоразумением до того, как мы все столкнёмся. Деревня, в которой жила тётка Василина, мать Лары, находилась от нас в тридцати километрах, по дороге в город. На моё счастье загипсованная нога не позволила знаменитому продюсеру приехать к нам в гости в течение этой недели, и, если верить карте наших маршрутов, мы никак не могли пересечься в городе. Конечно, на каждый миллион возможностей был свой один, исключительный, случай, но не сегодня, пожалуйста.
К психиатрической больнице на Тульской мы добрались к обеденному времени, что позволило нам не нарезать круги в ожидании окончания какого-нибудь сонного часа. Нас сразу запустили, тем более дежурила Клара Акимовна, мамина знакомая. Увидев делегацию в нашем лице, попыталась отговорить от группового посещения:
– Вы же знаете, Инга Михайловна, волнение в нашем случае не лучший лекарь. Тем более с утра твердит, что к нему боги идут в гости…
Затем вошла в наше положение: я должна была увидеть отца своими глазами, мой жених тоже. На последнем настояла я лично, подспудно надеясь этой шоковой терапией разбудить прежнего, трезвомыслящего Алтарёва.
– Хорошо, – вздохнула медсестра. – Подождите, мы приготовим его.
Что подразумевалось под словом «приготовим» мы поняли лишь тогда, когда вошли в одиночную камеру, простите, палату. Смуглый и явно истощённый, больше похожий на обтянутый кожей скелет, седовласый мужчина, был привязан к кровати, практически распят на ней. Был ли он красив в молодости и насколько я позаимствовала от него, подумать не успелось. Нас ждали. Не успели мы переступить порог, как существо, раздувая ноздри и напрягая руки так, что затрещала вязка, угрожая оторвать металлические поручни кровати, потянулось к нам:
– Хе-е-ель! – торжествующе выдохнуло существо, то есть мой отец. – Хе-ель!
Алтарёв сделал попытку затолкать меня за свою спину, но я увернулась и приблизилась на безопасное расстояние к родственнику, с восторгом и жадным блеском в глазах следившим за моим передвижением. А едва я остановилась, раздавшийся нечленораздельный полувизг, полувой так разрезал больничную относительную тишину на этаже, что в зарешеченном окне звякнуло стекло.
Рядом тут же оказалась Клара Акимовна с железной коробкой в руках:
– Подождите минутку, он успокоится, – это было адресовано нам, однако, заметив гнев на лице отца, перефразировала, – Галя, не переживай, здесь все свои.
Галя? Мы переглянулись с Алтарёвым.
– Хочешь, мы тебе кино включим? Хочешь, новости?
Нифига себе… Я обернулась. Почти под потолком был закреплён телевизор, да не какой-то там, а плазменный. Мазнула взглядом по палате: на столике высокая стопка журналов, судя по корешкам, самых разных, от «Вяжем сами» до «Forbs».
– Вообще-то Галечка у нас тихая, да Галюнь? – Клара Акимовна поправила на больном съехавшее от рывка одеяло, обнажившее сорочку. – Сейчас укольчик подействует, и будет всё хорошо… Смотри, милая, жена к тебе пришла, дочка. И сынок твой будущий.
Алтарёв пребывал в не меньшем шоке, я не заметила, как вцепилась ему в руку, и он крепко сжал мою ладонь, подавая знак, мол, он рядом и защитит, если что.