– Уйди, Кларья, я спокойна, – прохрипел отец, морщась от невидимых нашему глазу изменений в его теле из-за укола. – Я буду разговаривать с … – взгляд чёрных глаз остановился на мне, видимо, пошёл процесс осмысления происходящего, – сядь рядом. Я всё про тебя знаю.
Клара Акимовна вздохнула печально, оставила коробочку на столе рядом с журналами, поставила стул для меня на уже изученной дистанции, чтобы даже порвав вязку, душевнобольной не успел достать сидящего:
– Присаживайся, Сашенька, а я сделаю обход, дверь не закрывайте, – и распахнула дверь.
Я присела на стул, Сергей сзади положил руки мне на плечи. Мумия моего отца какое-то время с любопытством разглядывала нас, а на мать лишь метнула быстрый взгляд:
– Так, так, детки… Нашли друг друга, значит, – прохрипел отец. Мы молчали, боясь спровоцировать приступ необдуманным словом. – Фрейровы детишки… Как на подбор – красивые, талантливые… Пожениться, значит, вздумали?
Любопытный взгляд скользил по нам, заставляя смущаться, ноздри при этом нашего визави трепетали, он словно пытался уловить наш запах. Внезапно глаза остановились на моей руке. Проследив за направлением, я поняла, что он рассматривает кустарный шедевр с загубленной красотой Флорентийца. Отчего-то браслет рассмешил отца, он снова засмеялся в привычной своей визгливой манере, но на сей раз тише, почти задыхаясь:
– Захомутала тебя моя крестница? – родитель подмигнул моему бледному суженому. Следующая фраза предназначалась мне. – Скол, благословляю… Сандринья...
По коридору мимо открытой двери прошаркал кто-то, и эти звуки стали катализатором встречи, все разом будто вспомнили, кто и зачем здесь.
– Гэбриэл, конфетку будешь? – мама осмелилась подойти по ближе и робко выложила на стол пакеты с яблоками и конфетами.
Отец поморщился:
– Женщина, будь проклят твой Гэб… Глупее Брунхильды женщина… – грубо кивнул Сергею на дверь. – Оставьте нас. Времени мало.
Я легко постучала по руке, лежащей на моем плече, и уселась поудобнее, как бы показывая, что готова слушать. Алтарёв неуверенно пошёл к двери, но там же и остановился, рядом с мамой. На лице отца ясно читалась досада, он попытался улечься на бок, чтобы удобнее было разговаривать, но путы ему не дали это сделать:
– Будь он проклят… Слушай меня, Сандринья! – на миг мне показалось, что отец как будто пришёл в себя, и его «Галя» ушла далеко-далеко.
Я сделала попытку придвинуть стул, но Сергей неодобрительно покачал головой и шагнул вперёд, пришлось вернуться на прежнюю дистанцию. Дальше отец заговорил полушёпотом. Обернулась, – судя по нетерпению на лицах моих спутников, они ничего не слышали, но радоваться этому или нет, пока было непонятно.
– Ты должна меня отправить обратно!
– Каким образом? – шепнула я в ответ, подключаясь к игре.
– Сандра, Сандра… Не играй со мной! Я вижу, ты уже знаешь о своём даре Хель!
– Каком? – с мифологией я не дружила, особенно после того случая в детстве, когда мама стопила в печке превосходную энциклопедию с мифами Древней Греции.
Отец выдержал паузу, борясь с желанием засмеяться, внутренняя навязчивая мысль его торопила выложить всё, что накопилось. Как минимум за сегодняшний день.
– Убивать, моя девочка!
– Я… Я… никого не убиваю… не убила… – мой безымянный левый палец снова прострелило.
Мумия задержала взгляд, от которого у меня по спине побежал холод, – куда-то за мной:
– А как же бабка Ульяна? А пацан? Уж о нём-то ты помнишь, дорогая? Выбросился с балкона, жить расхотел…
Я откинулась на спинку стула и непроизвольно схватилась за браслет. Вспомнила сразу и утырка с квартиры сверху, и соседку, бабку Ульяну, изводившую нас добрых десять лет. То забор в её сторону мы специально наклонили, то меня «мать нагуляла, чёрнявую, и душонка-ить чёрная у девчонки». Сплетни в наш адрес особенно болезненно воспринимались. Мне исполнилось шестнадцать, в день моего рождения бабка снова решила позлорадствовать. И так обидно стало, до слёз, что я не выдержала, пожелала сдохнуть в одиночестве, без прощального стакана воды. Через неделю соседский домик освободился, городские внуки бабки Ульяны превратили домик в дачу, и появлялись там по праздникам и летом. Жизнь с того момента, кажется, протекала более спокойно, а больше никто меня в деревне не обзывал, ведь всё начиналось с подачи противной престарелой сплетницы.