Тёть-Васёне я рассказала про отца, нашу первую встречу и про мои сожаления в адрес матери, столько лет мучившейся дурацкой тайной, которая и яйца выеденного не стоила.
– Ох да, тяжело нам тогда пришлось… – вздохнула тётя, отставляя тарелки и присаживаясь на стул. – Мы боялись, чтобы вы, девочки, не запомнили тот ужас… Страшное это дело – сойти с ума… А ведь красавец какой был, как ухаживал за Ингой!
Я фыркнула:
– Красавец…
Тётка поняла моё недоверие:
– Ну да, он когда к нам вернулся, худой был, красота вся спала от этих таблеток, чем их там кормят, я не знаю, – она пожала плечами и, вздохнув, принялась вытирать мокрые тарелки полотенцем. – Вспомню, как вытащили его из погреба, осколки от банок по всему телу натыканы… глаза бешенные… А вы сидите, в куклы играете… Тогда всего три комнаты в доме было: две спальни да кухня. Девать детей некуда было. Разве что на чердак спрятать… Визжал, как порося резанное. Еле успели кляп в рот вставить, чтобы деревня не сбежалась…
– Я не поняла, вы тогда вместе с мамой жили, что ли? – рассеянно спросила я: слушать о безумии моего отца, описываемых в реалистичных красках, было неприятно. Ещё неизвестно, куда я скачусь с этими Лариными поисками прабабкиных дневников и флорентийцами.
– Ну да, – опомнилась тётка, – дом Инга позже купила, ей от школы предоставили жильё, туда и переехала. Ты как раз в школу пошла, удачно получилось всё…
Почему никто не смотрел в погребе? Почему туда так настойчиво лез мой папаша? Какое-то средоточие ада, а не место хранения солёных огурцов. То он закрывается там, сходит с ума, но перед этим выставляет все банки… Как будто заранее знает, что потеряет над собой контроль. А вот второй раз уже лезет и бьёт там все заготовки на зиму. Грибочков волшебных, интересно, в то время не засаливали? В общем, завтра утром первым делом отправлю в погреб Алтарёва. Он самый виноватый, пусть там с вонючками и ползает по земляному полу, обыскивает полки и под ними…
Мысли вернулись к отцу. Кем бы он не представлял себя в день нашей встречи, в его просьбе рациональное зерно было. Мало удовольствия жить вот так, привязанным к кровати. И видеть эти стены восемь лет… Это примерно… Восемь на триста шестьдесят… почти три тысячи дней. Ужас! Зэки, отбывающие в тюрьме длительный срок, со временем становятся прекрасными психологами, способными догадаться о тайных мыслях любого, входящего в камеру. Так и с больными шизофренией. Пока нет приступов, галлюцинаций, их мозг сосредоточен на том, что есть рядом. И новости по телевизору, журналы – вся эта информация ведь иначе оценивается ими. Мы пропускаем мимо ушей мелочи, а сумасшедшие цепляются к мелочам, выстраивают свою картину…
Галя, то есть, мой отец Гэбриэл, сказал, что я скоро найду то, что ищу. Но нам с Ларой это мало поможет, потому что трогать и видеть вещи, которые не простые на самом деле, дано не каждому. Нужен третий глаз. Где я его возьму? И что во мне поселилась новая жизнь, об этом я тоже скоро узнаю… «Ты очень умная, девочка. Знаешь, почему? Потому что лишена эмоций этой дуры Фригг… Хель – вот кто поцеловал тебя! Поэтому ты найдёшь ответ. Холодная кровь тебе поможет», – вещал мне в палате папаша, когда-то получавший нормальную зарплату за эти монологи перед студентами.
Жалко, конечно, его. Любого бы пожалела. Я бы на его месте тоже мечтала бы о смерти. Уж лучше небытие, чем прижизненный ад в четырёх стенах. Пожалела я его. Но, к его сожалению, он ошибся. Никакая я не богиня смерти – пора выбросить из головы всю эту мифическую дурь. Бабка Ульяна умерла от старости, а в случае с соседом – ну так закономерный выход с такими замашками, рано или поздно оно бы случилось. Будь моя воля, выполнила бы волю родителя – отправила его в Асгард, или куда там он рвался. Чтобы больше не мучился…
Я вздохнула. Что за удовольствие думать об этих ужасах на ночь глядя? Поднялась и подошла к окну. Никого там не было. Но от угла дома, где была пристроена банька, лился жёлтоватый свет. Выходит, Алтарёв прислушался к моему совету.