– В те годы много всякой дряни было. Времена ненадёжные, вот люди и ударялись в эту… мистику. Журналы, газеты – всего полным-полно было с этой ерундой. Летающие тарелки, экстрасенсы, банки с водой у телевизора… Мда уж, не сойти с ума от всего этого было сложно, – вздохнула, а потом строго посмотрела на меня. – И ты, Шурка, не увлекайся этим, не доведёт до добра. Отец тоже начинал с камешков: тетрадку даже завёл, записывал, от чего какой камень спасает. А потом и… пропал совсем…
Мы помолчали. Раз уж такая душевная беседа у нас, почему бы и не спросить.
– Мам, это правда, что ты в коме была?
На меня подняли изумлённые глаза:
– Господи… Так то ж когда было! С чего ты вспомнила?
– Почему ты мне не рассказывала? Знаешь, откуда узнала? От отца. От моего безумного отца. У него даже объяснение этому было. Своё.
– Какое?
Я хотела было пересказать, но спазмы сдавили мне горло, заставляя закашляться. Пришлось налить себе тёплый чай. А затем мой рассказ перестал быть актуальным: мать ушла жарить пирожки в другую комнату, потеряв интерес к мутной нити нашего разговора, Лара заболталась с Юриком. «Есть вещи, которые ты не должна никому рассказывать. Да и не сможешь», – вспомнились слова Галечки.
На принципе: «Этот секрет пока никто не должен знать» – строятся все мыльные оперы. Какая-нибудь мелочь, способная, наконец, прекратить страдания главных героев, постоянно застревает в глотке у самой болтливой бабы в сериале. Создатели как бы говорят: «Всему своё время: время скрывать и время рассказывать». Вот и я не смогла пересказать бред самоизбранной валькирии – не смогла и всё тут. В день похорон это выглядело бы как стёб над покойником, о которых, как известно, либо хорошо говорить, либо надо молчать. А следующие дни мать замкнулась в себе, часто плакала, не до разговоров было. Апокалипсис случился через неделю.
Любой адекватный читатель, который вынужден выслушивать от меня подробный рассказ о серых буднях обыкновенной семьи, будет прав, требуя сократить повествование ни о чём. Но, правду говоря, мне хочется снова вернуться в те дни, когда… когда любому странному событию можно было найти рациональное объяснение. И в дни, когда я верила, что всё, случившееся со мной, – совпадения, бурная фантазия, и они обязательно рано или поздно осадком упадут на дно моей жизни, и я их забуду, как страшный сон.
*****
После похорон Алтарёв смылся в Москву по своим делам. Страна медленно выходила из похмелья, на улице днём чаще стал ездить кольцевой автобус, а в социальных лентах замелькали посты о том, как народ соскучился за новогодние выходные по работе и коллегам. Соскучилась и я. Случись этот вынужденный отпуск летом, можно было бы ходить на Обь, купаться или просто валяться на траве, но забавы на зимнем воздухе я переносила хуже, чем жару. Одно радовало: прекратили сниться мои любимые серийные кошмары, я проваливалась сон, просыпалась – и не помнила ничего. Возможно, наступило затишье перед бурей или из-за спокойного времяпровождения. От нечего делать во второй половине дня начала перечитывать старые книги, над которыми засыпала. В первой – экспериментировала с блюдами. Никогда в себе не замечала кулинарного рвения, а тут постоянное желание слопать что-нибудь эдакое толкало на кухонные подвиги. С Алтарёвым выходила на связь редко, хотя он и звонил настойчиво каждый день – скидывала звонок, а меня в равнодушии никто и не обвинял. На моей стороне была правда:
– Алтарёв, давай немного отдохнём друг от друга и, заодно, проверим свои чувства. Если тебе захочется чаще звонить моей сестре, чем мне, то это будет показательно.
В ответ меня обвинили в ревности и низкой самооценке, а потом «порадовали», сказав, что про нас всё известно крёстному, и тот приглашает нас провести выходные в его московском особняке. Но это не изменило моей благосклонности и точка. Мне необходимо было время. Перед сном я заходила на страничку Алтарёва, подолгу рассматривала его фотографии и размышляла.
Приятно смотреть на красивого мужчину. Возможно, цель природы – создать нечто, что будет поднимать настроение своей идеальной красотой. И тем мерзотнее смотрится Его Совершенство во время истеричных воплей. Моя злопамятность не могла просто так вычеркнуть из списка претензий угрозы и «суку» в мой адрес, обвинения в преднамеренной краже; скептик внутри меня продолжал верить, что вся любовь-морковь из-за топорно выполненного браслета на правой руке, который я не снимала даже ночью и который привыкла почти не чувствовать, как не чувствуют серьги в мочках и кольцо в пупке.