В один из вечеров про меня вдруг вспомнил капитан Солнцев, мы с ним поболтали о всякой ерунде, наверное, с час. А после выключения связи улыбка не сходила с моих губ до тех пор, пока мне не напомнили о женихе:
– Это ты с Сергеем разговаривала? – спросила мама.
Неужели, отношения между людьми могут быть нормальными ровно до тех пор, пока пара не начинает узнавать друг друга ближе? Если это так, что наш мир не спасти. Почему люди продолжают стремиться к узакониванию брака, если уже на первых этапах сближения видят отрицательные стороны человека, который будет рядом, пока смерть не разлучит? Какое ишачье упрямство убеждает верить, что стерпится-слюбится, что он или она (нужное подчеркнуть) изменится? И каждый раз, когда я собиралась отправить Алтарёву сообщение «Извини, но мы расстаёмся», – каждый раз сжималось сердце, а палец нажимал «Отменить». Если бы можно было стереть из памяти обиды, я бы это сделала. И чёрт с ним, с будущим, я была бы счастлива хотя бы некоторое время. Думая об этом, не подозревала, что эти же самые слова мне скажет другой человек…
*****
Четырнадцатое января с его милой традицией мусорить пшеницей в чужом доме разбередил начавшую затягиваться рану памяти об иррациональности случившихся событий. К тому же подошла поминальная дата. У мамы вовсю кипела работа в школе, её юные полиглоты по-прежнему жаждали научиться говорить на английском без акцента, поэтому лепка и жарка обязательных для поминок пирожков легла на меня. У Лары шли начались съёмки нового сериала, тётка Василиса ухаживала за своим зимним палисадником, а от помощи болтливой соседки я наотрез отказалась. Уж лучше самой всё сделать под любимую музыку. Пятнадцатого января мама запланировала отнести пирожки и конфеты в школу, должен был приехать Сергей, чтобы забрать меня на следующий день в Москву. Короче, одиночества оставалось всего ничего – сутки.
Миссия по заполнению тазика пирожками была выполнена, и поясница затребовала ленивого валяния на диване. А потом пришла идея, своего рода прощание с отцом, который не водил меня в школу, не сидел на родительских собраниях, не объяснял, как выбирать мужчину всей жизни, не помогал поступать в вуз, не поддерживал запутавшуюся дочь в истории с проклятым Флорентийцем. Но он, отец, определённо, долго будет жить в моей голове благодаря торопливо сказанным словам человека, привязанного к больничной койке прочными прорезиненными лентами, шёпотом, как откровение. И мне требовалось произвести перезагрузку, почистить кэш от ненужной информации.
Нашла ручку, чистый лист, большой справочник, и, упаковавшись в плед, положив лист на справочник, приступила к воспроизведению речи Галечки-Гэба.
Фразу: «Вижу я, любишь ты время даром тратить. Давай-ка я сама тебе расскажу кое-что. Как у вас тут говорят, камней наломаешь – заново не соберёшь», – не писала, перешла к главному откровению.
«… Не нужно людям знать всего: посмотри на меня, что со знающими делают. Сама захочешь рассказать другим – и не дадут тебе. Есть вещи, которые знать не следует, наказывают за них сверху. Цензура у нас похлеще вашей (Галя-Гэб хихикнул на этом месте)… Но тебе как своей расскажу, и месяца не пройдёт – убедишься, что я права. А в доказательство моё тебе пророчество: жизнь в тебе новая, уже слышу! Новая богинька растёт.
А сестра твоя – никчёмная, истинная наследница своей бабки: та тоже о красоте да о влюблялках пеклась. Поэтому не жаль, что не ей откроется дневник, а тебе. Всё потому, что тебя прошлое первой нашло! Твой желтяк тебе когда-то достался, в первой жизни, кто его в хранители назначил, то мне не ведомо. На родину съездишь – узнаешь. И не спрашивай меня, как всё это прекратить, наблюдать за тобой буду: интересная ты. Хо-ло-одная Хель и жгучая Фрейя – обе в одном сосуде… И ты не удивляйся, что твой родственничек в тебя влюбился: у богов всегда так, жили вечность – не задумывались. А у вас я тут посмотрела, брат с сестрой не женится, боитесь. И правильно: после Первого Проклятия от родственных связей только Нёкки* да тролли рождаются. Но ты не переживай – есть средство. Отказаться надо от родства. Мать твоя так и сделала. Как почувствовала в себе дар, ушла в Аблаховский сон, вы его комой зовёте, а проснулась земной женщиной. Теперь нет ей дороги в Асгард, это верно, а тебе будет – если захочешь.