Был ли на его лице ужас, страх, неприятие новости? Определённо, нет. Удивление – да. Но где же радость, чёрт тебя, Алтарёв, возьми? Страх перед детьми – первый признак инфантилизма. Сомнение в верности – непрямое обвинение в распутстве, как будто наш секс был похож на трение двух стеснительных монашек. Пока мой жених, продолжая скрипеть мозгами, искал выход из этой кажущейся тупиковой ситуации, я распахнула перед ним потайную дверь. Не знаю, как он, а я решение приняла быстро:
– Помнишь, мой приступ в лаборатории, когда пропал кроха Флорентийчик? Вот. Уже тогда. Правда, я тогда ещё сомневалась, а сегодня убедилась. Так что, извини… – сняла кольцо и положила на стол перед бокалом Алтарёва и поспешно накрыла тарелкой. На кухню зашла мама.
– Дети, вы уже встали? Сейчас я вам блинчиков нажарю, – мама повернулась спиной к нам, и я успела прижать палец к губам, скорчив устрашающую миную. – А вы чего такие тихие?
– У Серёжи срочные дела на работе. Решаем, как можно билеты на сегодня поменять.
– Ничего страшного, я отпрошусь, – сверля меня глазами, перебил благоверный и, делая акцент на слове «мы», добавил, – мы уедем завтра, как планировали.
– Ты уверен? – подхватывая дуэль, не мигая уставилась на визави. – А потом тебя будут ругать серьёзные дяденьки и тётеньки.
– Это мои проблемы.
– А если я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за моих проблем?
– А вдруг мне приятно решать твои проблемы?
Мама подрастерялась:
– Серёженька, мы и сами справимся… Сегодня из гостей всего-то соседи и Василиса…
– Видишь, ничего сложного, – сдерживая улыбку, сказала я. – Мы сами справимся. А ты езжай, закрывай свои проекты.
– А может я хочу посмотреть, как растёт твой проект?
– Какой проект? – снова мама.
– У неё проект почти на восемь месяцев спланирован, работы много, сама не потянет, хочу помочь, а она отказывается, – Алтарёв откинулся на холодную спинку стула, спохватился, потому что до сих пор сидел без рубашки, встал, демонстративно, глядя на меня, подтянул штаны и скрестил ноги, опершись на стол: «Давай, твой ход!»
А у мамы челюсть отвисла:
– Шурик, это что у вас там за проекты на работе? Тебя повысили?.. Или с работы выгнали?.. Вот оно что… То-то я думаю, чего ты назад не торопишься… Берзабот-на-я-а…
Пока мне не начали подыскивать в посёлке работу, я поспешила успокоить родительницу:
– Не уволили, мам, просто… там проект такой долгосрочный.
– И в чём же он заключается?
– Да, и в ком он заключается? – хитро поддакнул Алтарёв.
Подобрать мне слова не дали. Мама бросила все дела и уселась на стул перед зятем:
– А ну-ка не юли. Что за проект?
– Ну, расскажи матери всю правду, – адвокат за маминой спиной откровенно наслаждался моим пыхтением.
– Называется он… «Ноблес оближ»… Это французская фирма. Нам, э-э-э, месяц назад подключили нейросети со слабым сигналом. Для более точной корреляции поведения объекта и его ответственности за положительные сигналы, как бы это объяснить понятнее… Представь, что пассажир, зная о том, что в чемодане не его вещи, решил их позаимствовать, не спрашивая разрешения у … профайлера…
– Это украсть, что ли?
– Не совсем. Взять во временное пользование, чтобы потом вернуть прежнему владельцу, когда багаж будет в ином состоянии.
– Испортится, что ли? Так я не поняла, что ты там будешь делать в этом проекте?
– Наблюдать… за ростом нейросетей.
Мама покачала головой, встала:
– Чего только у вас там, в Москве, не придумают… Заболталась с вами.
И в этот момент мы обе совершенно не ожидали, что Алтарёв метнётся ко мне и поцелует, как д’Артаньян бедняжку Кэт, практически из-за угла… Меня обхватили голыми в прямом смысле руками и перекрыли доступ кислорода, жадно обхватывая губы, пока я не сдалась и не расслабилась, позорно пропуская внутрь скользкого и наглого интервента. Где-то далеко хихикнула мама, отворачиваясь.
– Вот за что я люблю вашу дочь, Инга Михайловна… – Алтарёв снова подтянул штаны, многозначительно натягивая ткань поперёк, чтобы я полюбовалась последствием поцелуя, – это за её… способность выводить из себя.