– Это она умеет, – добродушно подтвердили, активно взбивая венчиком яйца в молоке.
Вторая часть Марлезонского балета случилась, как только мама, собрав для коллег поминальную закуску, ушла ненадолго.
– На, звони своему шефу! – Алтарёв положил передо мной телефон.
– Э, зачем? – я перевела глаза от сковороды на говорившего.
– Я знаю, что у тебя, кроме меня и твоего Бо-рю-си-ка, никого не было. Позвони и скажи, что ждёшь от меня ребёнка.
– Отстань, блин сгорит.
– Пусть сгорит, – и на всякий случай выключил газовую горелку, отнял лопатку, бросил её на стол, подхватил меня и усадил на обеденный стол. – Звони при мне. Я хочу это услышать.
Я попыталась слезть:
– Извращенец! Прекрати, в самом деле. Сама решу, кому что говорить.
– А я решаю, от кого моя женщина будет рожать ребёнка, – вжих – и мой свитер был задран, чашечки бюстгалтера сдвинуты, третий размер тут же призывно выпрямился навстречу горячему дыханию. – И… вообще… на…
Возбуждённое рычание прервало поток красноречия. А мне вдруг вспомнился наш первый случай – на столе, правда, тогда перегоревшая лампочка позволила нам дорисовать свои воображением картину происходящего. И мои трепещущие бабочки в животе порхали от полурасстёгнутого ворота у основания напряжённой мощной шеи. Тогда ещё не были сказаны обидные слова. Тогда всё было по-другому. В тот миг мы были другие…
За спиной звякнула задетая рукой сахарница, миг раздумия – и меня перенесли в спальню, вместе с телефоном. Любимые джинсы полетели на пол, а возле головы заиграла мелодия вызова. На экране высветилось: «Борис, шеф».
– Алло? – пробасил шеф. – Минутку, я выйду из кабинета… – ага, у Борюсика летучка. Сейчас он пройдёт по коридору и свернёт в служебный туалет, который закрывается изнутри. – Как у тебя дела, Шурик? Привет. Ты одна?
Дела продвигались. Трусики полетели куда-то по кривой траектории на книжный шкаф, к Фёдору Михайловичу в форзац, а в «тревожную кнопку» ткнулось дыхание: «Давай, скажи ему!» И как я должна говорить в таком положении?
– Почти…
– Что-то случилось?
– А-да, – меня увлажнили и теперь нависали сверху, желая в процессе получения хлеба урвать ещё и зрелищ, – кое-что … случилось…
– Скажи! – Алтарёв одними губами приказал, делая первый толчок.
На том конце провода щёлкнул замок, закрывая интимную зону от чужого слуха:
– Я один, говори. Что случилось?.. Что случилось?!
Моё сбитое дыхание шеф истрактовал как опасность, грозящую мне, а она и правда угрожала раскрыть худшие тональности моего голоса.
– Я… – в мою грудь впились губы, – беременна… Борь…
– Ох ничего себе новость! – опешил собеседник, не подозревая, что беременная в данный момент закатывает глаза и кусает руку, пытаясь сдержать вопль. – Мне надо подумать… Извини, я в шоке, честно…
Движения стали медленнее, Алтарёв выпрямился. Слышимость разговора была отличная, и глаза торжествующе смеялись.
– Шурик… ты же знаешь… я не смогу бросить семью, хотя люблю тебя, – растерянный голос шефа лил кое-кому бальзам на сердце. – Но я обещаю, что ты не будешь нуждаться ни в чём, я сделаю всё, что в моих и не моих силах.
У Алтарёва отвалилась челюсть, даже сначала двигаться перестал, и вдруг сильный толчок, я едва не взвизгнула. «Мой!» – напомнили стратегию разговора губы напротив.
Эдак он мне ребёнка запугает. Я послушно произснесла:
– Борь, ребёнок не твой… – сглотнула накопившийся ком. Мне показали пальцем, мол, давай, раскручивай рассказ, и движения стали выжидательно плавными. – Я это… хотела тебе отомстить… и, в общем… Так получилось… А.. – пришлось снова вцепиться зубами в руку.
Боря подавленно молчал, слышно было, как он закурил, выдохнул дым в сторону вентиляционной решётки:
– Удивила ты меня… Вереш… Давай так… Подожди… Я хочу сказать…
– Борь, не надо… Мы потом… созвонимся, – знал бы он, чего стоило мне сказать это без завывания.
– Нет, подожди! – сигарету затушили. – На самом деле, я благодарен тебе. Ты была мои лучшие годы. Поэтому… я хочу сказать… чёрт с ним… этим твоим… орудием мщения… Я всё равно помогу тебе. Вам. Отвечаю. Слышишь?