Ну какие бабочки? Улетели. Я всхлипнула растроганно, уже не реагируя на прикосновения.
– Спасибо, Борь… Ты – лучший.
– Я знаю, – улыбнулся голос. – Чем занята?
– Уби-ра-юсь в комнате, – не без труда спихнула с себя проигравшего женишка, откинувшегося на спину рядом.
– Ты не таскай там тяжёлое! Поняла?
– Борь, – не обращая внимания на кривляющегося Алтарёва, изображающего нимб над своей головой, повторила серьёзно. – Спасибо. Я тебе позвоню позже. Ладно?
– Окей. Давай, не переживай, всё будет хорошо.
Нажала на кнопку отмены вызова. Поправив на себе свитер, повернулась к Алтарёву:
– Понял?
– Не, ну а чо, нормальный мужик, – шаловливые руки потянулись к мне снова. – Если хочешь, будем дружить семьями.
– Ничего ты не понял, – я вздохнула, – красивый ты, Алтарёв. Но бессовестный – просто ужас.
– Красивый? Да ладно! Не замечал!
Меня всё-таки перевернули на спину, на свитер уже не покушались, ограничившись нижней половиной тела. Язык вернулся к невыполненной миссии. Но перед тем, как снова отправить меня в плавание по волнам чувств, куда-то внутрь меня, невидимой глазу богиньке, пообещали:
– Мы все обязательно будем счастливы… Расслабься…
Глава 9. Полнолуние
Сказка быстро сказывается, дело долго делается – это не про меня. Всего две с половиной недели прошло с того утра, когда я считала этот мир относительно нормальным. Всего две недели назад мне бы и в голову не пришло, что в деревне я буду чувствовать себя комфортнее, чем в мегаполисе – без работы, без друзей, без приятных городских плюшек в виде клубов, баров, без суши и хорошего вина. Сегодня я боялась возвращаться, потому что нулевая координата осталась, кажется, далеко позади. И, вроде бы, меня уверяли, что всё будет хорошо, но интуиция, которой я доверяла безоговорочно, металась по клетке и пока не видела выхода.
Последняя ночь в Колывани, и мне не спалось. Через несколько часов нужно будет шагнуть в новые перспективы с неизвестным финалом. Я больше не главная в своей жизни. Теперь у меня Алтарёв, богинька и … тайна бабушкиного дневника. Если мы правильно посчитали, была мамина мама, погибшая при странных обстоятельствах, а никакой прабабке в пятом поколении, как говорила Фарида. И если верить единственной сохранившейся фотокарточке с обглоданными временем краями, именно она с самого детства регулярно снилась мне. Кстати, странно, что кошмары прекратились, я как-то даже привыкла к ночным приключениям «made from Morpheus».
В окно светила полная луна, заменяя лампочку-трудягу на крыльце, что из экономии была сегодня выключена. И этот разлёгшийся на полу и стенах свет мне мешал уснуть. Покрутившись рядом с посапывающей тушкой примерно с часа два, поднялась. Лучшее средство от бессонницы – чтение книги, лучше электронной, чтоб не вылезать из постели и не включать бра. Полезла за телефоном, но криво включённая в сеть зарядка не зарядила севшую батарейку. Тихо выругалась, воткнула шнур как следует и собралась было вернуться к Алтарёву, чтобы нарезать другие два десятка винтов под одеялом.
В глаза бросился дневник. В лунном сиропе коричневый кожаный переплёт будто бы светился. Взяла в руки – что ж, буду крутить в руках и думать думу свою серую… Забралась в постель, подняла подушку повыше, и обхватила «артефакт». Он по-прежнему ощутимо пах погребной плесенью несмотря на то, что переплёт был не единожды тщательно протёрт медицинским спиртом. Что же такого было мозгодробительного в этой штуке, что у моего папаши разложился чердачок? И какой смысл был держать бессмысленную вещицу тайно? Всему этому могло быть одно разумное объяснение. Нет никакого дневника. Это просто раритет, купленный «Галенькой» где-нибудь на Арбате, а то и найденный на сельской помойке да спрятанный в погребном схроне. Наверняка, с этими пустыми листами разговаривали, например так: «Сим-сим, откройся!».
Я подёргала обложкой, то закрывая её, то открывая, и вдруг померещились буквы на первой странице. Сдерживаясь, чтобы не взвизгнуть от удивления и не растолкать Алтарёва, раскрыла дневник. Сердце забилось, отбивая в дхолак* ритм пугающего погружения в чудо. Буквы точно были на странице. Еле заметные, витиеватые, но разбираемые, тысяча чертей!