— Еженедельно он покупал мне книги. По математике, экономической теории, философии, русской литературе. И истории, — продолжал Севастьян. — Он никогда не говорил, что я должен их читать, но наградой являлась возможность обсудить с ним эти книги, обычно, когда он возился с этими проклятыми часами.
Эта несомненная привязанность Севастьяна вновь увлажнила мои глаза.
— Спасибо, что рассказал мне об этом. — Он, наконец, хоть в чём-то приоткрылся! Всякий раз, видя эти проблески его настоящего, я чуть больше в него влюблялась.
Он приподнял брови.
— Думаю, это самая длинная история, какую я когда-либо рассказывал.
Я не могла понять, шутит ли он или говорит серьёзно.
В этот момент облака расступились, открыв луну. Её свет пролился над рекой, подсветив цифры на часах, отчего они засияли.
Полнолуние. Неужели с того дня, как Севастьян увёз меня в Россию, прошёл месяц? Месяц с нашего первого поцелуя?
Интересно, вспомнил ли он об этом? Казалось, всё, что он делал, было подчинено какой-то цели. Может ли он оказаться скрытым романтиком?
Я небрежно заметила:
— Это своего рода наша годовщина.
Он совсем не выглядел удивлённым.
— Да. Так и есть.
— Мы отпразднуем наш первый поцелуй? — Тогда я даже понятия не имела, кем станет для меня этот мужчина.
— Я бы хотел. — Он привлёк меня к себе. — Ты не представляешь, как сильно я хотел отметить тебя своим поцелуем.
— В самолёте ты отметил меня много чем ещё.
Его веки отяжелели, когда он, очевидно, вспомнил о том, чем мы занимались.
— Мне очень повезло той ночью.
— А сейчас?
— Я буду считать себя счастливым, моя неуловимая девочка, когда ты станешь считать себя занятой. У каждого мужчины есть слабость; ты — моя слабость. Я это принимаю. А ты должна принять меня.
Нет, у каждого человека есть слабости.
И Александр Севастьян был моей.
— Ты нужна мне вся целиком, Натали.
Он открылся мне сегодня, и на этом мы уже можем что-то построить. Я улыбнулась ему.
— Я пока ни от чего не отказываюсь, Сибиряк.
— Думаю, это уже хорошо — пока. — Подушечкой большого пальца он провёл по моей щеке. — Хочешь вновь посмотреть на свою картину? Мы можем вернуться.
Вернуться? Когда минутная стрелка вновь сдвинулась, я не чувствовала грусти. На этот раз я чувствовала крошечный проблеск оптимизма.
Может, мы, наконец-то, движемся вперёд.
Глава 39
— Если ты помолвлена — жизнь уже не кажется весёлой? — спросила Джесс пару дней спустя. — Я думала, вы, ребята, после музея только и делаете что воркуете.
— Он ещё сильнее отдалился, если это вообще возможно. — Этим утром он вновь без вести пропал. И (внимание!) не оставил записки, запоздало отправив смс "на переговорах".
О, спасибо. Я думала, воспоминания о Пахане сблизят нас. Но эта история о моём отце была последней, которую я вытянула из Севастьяна.
— Прям какой-то депрессивный тип, — заключила Джесс.
— Предполагается, что через два дня мы вернёмся в Россию. Он обещал, что там всё будет по-другому.
— И?
— Я в сомнениях, Джесс, и не уверена, что хочу с ним возвращаться. — В худшие моменты я даже не знала, смогу ли, не пожертвовав огромной частью себя. — Разве может секс быть таким прекрасным, в то время как остальные стороны жизни — просто ни о чём? Нет никаких сомнений в том, что никто другой не подойдёт мне так идеально в постели. Его я нашла с первого же захода.
— Звучит так, как будто ты в него влюблена, Нэт.
— Так и есть, — признала я. — Но всё сложно. У этой любви могут быть острые края. И это выматывает. Не помню, чтобы когда-нибудь я так уставала.
Возможно, стоит выбраться из-под его влияния и спокойно обдумать всё произошедшее. Его индивидуальность была больше жизни, как и те вещи, которые он мне показал, так что я, наверное, перегружена всем этим.
Иногда мне казалось, что будет здорово выбраться из-под этого давления. В другие моменты мысль о расставании сводила меня с ума.
— Ты должна обострить проблему, — сказала Джесс. — Если хочешь добиться от него ответов, потребуй этого. Разговаривай с ним на понятном ему языке: единорогов. Или Глоков или кого там ещё. Тяни, пока не вытащишь эту занозу у льва из лапы.
— А если я не смогу её вытащить?