— Тогда пусть подыхает от гангрены — в одиночестве. Установи предел. Дай ещё один шанс, но потом — всё.
Может, она была права. Он хотел, чтобы только я подстраивалась — а сам упрямо оставался прежним. Может, уже хватит компромиссов и выдумывания оправданий.
— Знаешь, возможно, тебе потребуется обрубить все концы, Нэт. Думаю, ты надеешься, что я буду тебя убеждать разделить с ним все его беды и горести, все его детские психологические травмы. Так вот, это не так. Иногда самосохранение означает сохранение себя самой.
— Очень глубокомысленно, Джесс. — Но как раз к этому я и склонялась: сохранить Натали внутри Натали. — Откуда ты об этом узнала?
— Прочитала в каком-то дешёвом любовном романе.
Я ахнула:
— Ты читать умеешь?
— Вот это моя Натали! Мне тебя не хватало. Отделайся от этого депрессивного единорога и возвращайся домой.
Я вспомнила, как он отреагировал, когда я предложила взять паузу; он разнёс туалетный столик.
— С таким, как он, будет непросто взять перерыв.
— Тогда помни мой совет. 2Б, детка. — Будь безумнее.
Когда мы попрощались, я оделась, приготовившись к битве. Чего бы я только не дала за пару джинсов и свободную обувь — или за любую вещь со дна моей бельевой корзины в Небраске.
Я остановилась на шёлковой блузке глубокого синего цвета и чёрной зауженной юбке. Волосы я собрала в пучок, обуваясь в остроносые туфли.
Наступил уже поздний вечер, когда он, вернувшись, стал подниматься в нашу комнату. От него просто волнами распространялась усталость.
Не просто усталость — отстранённость. Всё стало куда хуже, чем было. И я могла поклясться, что видела даже недовольство на его лице.
Недовольство… мной? Что, чёрт возьми, я сделала?
— Нам надо поговорить.
Он отстегнул кобуру, перекатывая голову по плечам.
— Не сейчас.
— Откладывать больше не получится. Мне надоело здесь торчать, пока ты ходишь на свои таинственные переговоры — и что у тебя вечно от меня секреты. Мне надоело, что я всё время вне твоей жизни.
Его взгляд был угрожающим.
— Ты должна набраться терпения.
Терпения? Он опять на меня всё перекладывает?
— Когда ты собираешься подпустить меня к себе? Когда мой рейтинг повысится до той отметки, после которой ты посвятишь меня в свои дела? Чтобы действительно их обсуждать? Когда мы переспим? Так мы уже! Когда мы будем жить вместе? Мы уже живём. — Я постучала пальцем по подбородку. — Хмм? Может тогда, когда ты выпорешь и трахнешь меня перед толпой зрителей? Что может быть интимнее этого? И всё равно ты не делишься со мной тем, что происходит в твоей жизни? В твоей голове?
— Возможно, этого никогда не случится, — сказал он, и от этого меня переполнило беспокойством. — Тебе когда-нибудь это приходило в голову? Как насчёт "никогда"1
— Если ты не воспринимаешь меня, как партнёра, тогда я ничем не лучше куклы, игрушки, которую ты достаёшь и убираешь тогда, когда тебе удобно. — Как и я поступала со своим арсеналом. — И как ты думаешь, я себя в таком случае чувствую?
Для него я была просто собственностью — о чём он мне и сообщил.
Надо было прислушаться к этому, дорогуша.
Ладонью он провёл по губам.
— Может, ты ждёшь от меня того, чего я не знаю, как дать.
— Ты знаешь. Просто не хочешь!
— Значит, я во всём виноват? Почему я должен тебе что-то говорить, если я чувствую, как ты от меня отдаляешься?
— О, нет-нет-нет, Сибиряк. Я не отдаляюсь, это ты выставляешь меня за грёбанную дверь! Если не перестанешь — я взорвусь. Ты понял?
Хоть я и чувствовала в нём странную разновидность паники, внешне он оставался совершенно спокоен.
— Назад дороги нет, сладкая. Ты пристрастилась ко мне так же, как и я к тебе.
Под влиянием. Этого я отрицать не могла. Не говоря уж о том, что я, как идиотка, в него влюбилась. Но если он мне не подходит…
— Это правда, я пристрастилась к тебе. Но, может, пора менять привычки…
Внизу раздался какой-то шум. Севастьян схватил кобуру и мгновенно вытащил пистолет.
— Стой здесь. Запри за мной дверь.
У меня сердце упало.
— Кто там? Кто-то чужой1
Он наклонил голову. Через секунду ответил:
— Нет, и в этом-то проблема.
— Как? Почему??
— Потому что чужих я могу убить.
Глава 40
Закрывая за ним дверь, я раздумывала, почему Севастьян не приказал мне укрыться в убежище.
Но разве я не знала ответ? Он не хотел, чтобы я видела их на мониторах. А значит, я должна была их увидеть.