Знаю, что передышки осталось всего на чуть-чуть, что, когда мы окажемся в комнате, и я выпущу его из рук, он вновь начнет отдаляться. Но есть кое-что, чего мне не понять: как он может отвечать мне с таким жаром, если говорит, что принадлежит другому? Ненавистное воспоминание опаляет пламенем злобы, и я чуть кусаю мочку его уха.
Он вздрагивает. А я, вновь чувствуя, как ускоряется его сердце, тихо фыркаю. Плевать. Чуть расцепляю объятия и, приподняв подбородок, смаргивая падающие капли воды, смотрю в расширенные зрачки пи: в них только я. И я не позволю этому измениться. Тянусь к его губам, скольжу по ним языком, приоткрываю его рот и вновь пью родное дыхание.
Еще спустя минуту, что длится бесконечность, разрываю поцелуй и прикусываю кожу на его шее, веду по ней языком, заставляя его запрокидывать голову и цепляться за мои плечи, гортанно стонать и вздрагивать от каждого моего прикосновения к его коже. А стоит мне чуть подтолкнуть его к стене, как он покорно отступает и прижимается к ней спиной. Ждет. Сглатывает и смотрит. Смотрит своими огромными глазищами, наверное, даже не представляя насколько их сейчас затапливает желание. И я улыбаюсь, преодолевая последние жалкие сантиметры между нами.
Мой. Сейчас. Снова. Всегда…
Возвращаемся из ванной мы вместе, я по-прежнему тяну его за руку за собой, он молчит. Оставив его в спальне, где он устало плюхается на кровать, я выскакиваю за дверь вместе с телефоном и набираю известный мне с предыдущих поездок сюда номер ближайшей пиццерии.
— Две пиццы: сырную и с грибами, два кофе… ммм… шоколадный десерт и клубничный мусс.
Вихрем проношусь по всему дому в поисках какой-нибудь подходящей одежды, не хочется, чтобы он ходил во вчерашних шмотках. Возвращаюсь назад, сжимая в руках пару шорт и футболку из своей последней коллекции: в этом будет не сильно понятно, что размер не его. Он забирает принесенное и, задумавшись о чем-то своем, медленно переодевается, не замечая, как я уставился на него. Черт, он же… Услышав вызов входного устройства снаружи, я практически выбегаю из комнаты. Разобравшись с привезённой курьером пиццей, возвращаюсь назад и смотрю на то, как Син уже заканчивает застилать постель…
Странно видеть его таким домашним, в моей, великоватой ему, одежде и с припухшими губами, по которым он время от времени проводит языком, будто снимая с них вкус моих поцелуев. И, естественно, от такого зрелища мое проклятое сердцебиение никак не желает успокаиваться. Но — хватит. Я итак замучил его, к тому же мы реально всю неделю до этого выкладывались на съемках. Хватит.
Но то, что я сейчас не стану заниматься с ним любовью, не значит, что я его отпущу. Не позволю уйти к тому, другому. Одна мысль об этом вновь проходит лавой по венам, заставляя кровь вскипать от ярости, и я чувствую, что почти привык к этому. Я смогу справиться, пока он рядом: со мной, а не с ним.
Скидываю халат и переодеваюсь перед Сином, усевшимся на застеленной кровати, так же медленно, как он недавно передо мной. Только вот я им откровенно любовался, а он отворачивается. И это я бы понял, но… в той стороне, куда он теперь смотрит, как раз установлено зеркало, и я прекрасно вижу, как оно отражает отчаянье и мучительное желание оказаться ближе. Интересный набор эмоций для того, кто «любит другого».
Скрипнув зубами, понимаю, что от его дурацких слов о чувствах к тому мужику мне теперь уже никуда не деться и надо учиться с этим жить, но я смогу. Смогу, если… Заканчиваю переодеваться и, подойдя к нему, кладу свои руки на его плечи. Он поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза. Тем самым взглядом, что я ненавижу больше всего: «я самый милый и понимающий все на свете ублюдок, но близко не подходи».
Стукнуть бы его посильнее…
— Теперь я могу ехать?
— Нет.
Чуть хмурится. Не понимает. Потом его глаза начинают расширяться…
— Ты что… опять?
Это неподдельное потрясение во взгляде смывает ненавистную мне отстраненность, и я сначала фыркаю, а потом, не сдержавшись, хохочу в голос. Как же буквально он все воспринимает. Отсмеявшись, но продолжая улыбаться, я ему подмигиваю.
— Мне, конечно, интересно сколько заходов мы оба сможем выдержать, но предлагаю выяснить это в другой раз. Все-таки неделя была утомительной. Пойдем есть.
Он как-то зачарованно смотрит на меня с секунду, а потом моргает и поднимается. Я иду вперед, чтобы показать ему дорогу на кухню, он шагает следом.
— А что ты заказал?
— Пиццу! Помню, что ты ее любишь. Еще и десерта до кучи, хотя, если по мне, то можно было бы и обойтись. Не думаешь, что я супер-заботливый?
— Не думаю.
Я напрягаюсь, оборачиваясь назад, и мое сердце сжимает, как в тисках. В его глазах плещется ласка вперемешку с теплыми насмешливыми искорками. Совсем как тогда, когда мы снимались в Сотусе. И эта искренняя, такая счастливая улыбка… За что ты так со мной, пи? Я застываю на месте, не в силах моргнуть, а он продолжает идти, слегка дергает меня за челку, на миг задержавшись рядом, и уверенно заканчивает:
— Я знаю. Но прояви еще чуть больше заботы, проводи до места. Вряд ли я без тебя быстро доберусь до кухни. Я здесь впервые, а есть действительно хочется.
Наверное, я слишком потерян, чтобы следить за выражением своего лица. Я просто не представляю, как смотрю на него в этот момент. Но, если бы он сейчас попросил меня отдать ему свою душу, я бы сделал это не задумываясь. Если бы…
Он смотрит в ответ, бледнеет и… отводит глаза. А моё сердце падает вниз. Ненавижу. Потому что знаю: в следующую секунду вернется тот самый взгляд. «Я самый милый и понимающий все на свете ублюдок. Но близко не подходи».
Больно. Уж лучше бы вмазал мне кулаком по лицу, чем вот так… Но у интеллигенции месть другая, да? Ручки они не пачкают, просто отнимают самое дорогое. Подонок ты, принц. Но я выдержу. Уже. Порядок. Нормально. Я чуть кривлю губы, киваю и иду дальше.
Какое-то время мы молчим. Даже после того как добираемся до кухни, и я указываю ему на коробки, что стоят на столе, желания сказать хоть что-то у меня не появляется. А ведь молчать, когда ты вместе с кем-то — такая пустая трата времени… Наверное. С ним я могу делать все, что угодно. Просто ему это не нужно.
Синг тоже не стремится разговаривать, раскладывая пиццу по тарелкам, но для него это как раз нормально. Если бы не виновато закушенная губа. Чувствую, что опять начинаю заводиться и хмуро слежу за его красивыми руками, что перемещают куски теста с одного места на другое. Наконец, не выдерживаю:
— Ты есть собрался или готовишься к светскому приему? Разочарую, но, кроме нас, сюда никто не придет. Можешь брать прямо из коробки.
— А? — он чуть вздрагивает, видимо, был уверен, что теперь я и слова не скажу. Но вот фиг ему.
— Я говорю, что хватит страдать ерундой, и начинай уже жевать свою пиццу, пока не остыла.
Со вздохом подхожу к нему и, подхватив кусок себе, вгрызаюсь в тесто. Сингто смотрит на меня пару секунд, а потом следует моему примеру. Ну и ладно. Сделаю вид, что не заметил облегчения в твоем взгляде, пи.
Ненавижу. Но все равно - не отпущу.
========== Часть 12. Сингто ==========
Сингто.
Как же странно ощущать чужие эмоции так остро, что они воспринимаются, как собственные… Радость, боль, обида, сожаление… все тут же проходит по нервам и требует ответа. Ответа, на который я не имею права, но который все равно появляется и бьется загнанным зверем внутри.
— Спасибо… — тихо выдыхаю и начинаю есть вслед за Кристом. Последние несколько минут были настоящей пыткой. Настолько горько было понимать, что моя трусливая попытка отгородиться от него, причинила боль в ответ на заботу… Но он справился. И уже вновь готов идти мне навстречу. Тихое восхищение теплом растекается по телу. Никогда не думал, что за эти несколько лет он станет настолько сильным. Конечно, он и раньше мог собраться в случае необходимости, но чаще выбирал демонстративное игнорирование за любую провинность. И получить его прощение бывало нелегко. А теперь все иначе.