Только радоваться мне пришлось недолго. Слишком быстро я понял, что все мои снимки — одиночные. Без него. Даже те, что были сделаны явно во времена Сотуса, когда вместе нас не фоткали разве что ярые гомофобы.
Я тогда застыл на несколько минут, пытаясь прийти в себя от боли, а он, забыв свои провокации по поводу спальни, все толкал меня прочь из комнаты, заявляя, что мне здесь не место, что меня могут начать искать, что он устал, что нам завтра снова на съемки… И пусть мое сознание никак не хотело мириться с увиденным, стирая звуки, одно я все-таки услышал. То, после чего он побледнел, сбился и замолк, чтобы потом лишь усилить свой натиск.
Не место. Здесь. С ним. Вот так. Конечно, я не ушел. Просто показал ему, где будет мое место, если он отказывает мне в праве быть рядом. В нем. Очень-очень глубоко. И, выгибаясь в моих руках от удовольствия до утра, забываясь, все громче крича мое имя на каждой новой вершине блаженства, он уже не пытался вытолкать меня прочь. С тех пор он вообще не сопротивлялся моим желаниям. И к себе пускал, когда бы я ни пришел, только…
Приятное чувство, оставшееся после пробуждения с ним, меркнет. Я — не слепой. С каждым днем лишь отчётливее вижу, как он страдает. Но даже так… пока он не скажет правду, не остановлюсь. И это касается не только постели. Всего.
========== Часть 17. Сингто ==========
Сингто
Дверной замок тихо щелкает. Мое счастье и моя боль, наконец, уходит, а я сглатываю горькую слюну и переворачиваюсь на спину. Слепо вглядываюсь в потолок. Что сказал бы Крист, если бы узнал, что с каждым днем мне все сложнее уснуть, что, если это и удается, то в мире грез меня не ждет ничего, кроме кошмаров? Что из-за его безрассудства иррациональный страх нашего разоблачения все глубже проникает под кожу и отступает лишь тогда, когда я смотрю на его лицо: выражающее ли бесчисленное количество эмоций, когда он бодрствует, мирно ли расслабленное во время сна… только на него.
Что сказал бы? Ничего. Может, улыбнулся бы поддразнивающе и прижал к себе крепче. Любил бы до тех пор, пока я утомленный его ласками, просто не отключился бы в его руках, после чего он и сам спокойно погрузился бы в мир сновидений. И ему было бы совершенно все равно, что ключи от моей квартиры есть не только у меня, но и у отца, и у пи’Джейна, что каждый раз он рискует быть замеченным не только ими, но и абсолютно посторонними людьми, живущими со мной в одном доме, которые вряд ли окажутся настолько добры, что сохранят его посещения в тайне. И тогда от губительных слухов мне нужно будет защищать не только пи’Сона, но и его тоже.
Только ему плевать. Или нет… С каждым днем мне все чаще кажется, что ему, наоборот, даже интересно, что произойдет, если о нас узнают. Пусть он по-прежнему маскируется, приходя ко мне домой, но на съемочной площадке не заботится уже ни о чем. Шутит, смеется, прикасается, смотрит… Без конца смотрит. Если раньше, еще когда мы снимались в Сотусе, он избегал моих взглядов, которые, как я понял лишь позже, выражали слишком многое, то теперь ищет их сам, зачастую начиная первым, цепляя, погружая в себя… И то, что спасает меня от страхов по ночам, становится губительным для нас обоих посреди дня. Я больше не знаю, как выгляжу со стороны, когда наши глаза встречаются, но, судя по довольной улыбке Криста, ему это нравится…
В груди сдавливает, а я упираюсь пальцами в простыни и с усилием поднимаюсь. Перават был прав, времени действительно осталось мало, а мне тоже надо ехать на съемки. Как бы изможден я ни был. А то, что меня пошатывает по дороге в ванную, вряд ли результат только нехватки сна. Ем я, скорее всего, тоже слишком мало. Хотя, когда Крист запихивает в меня какую-нибудь ерунду, присланную его фанатами, я не отказываюсь. А значит все в порядке. Наверное… На секунду прислоняюсь лбом к прохладному кафелю, восстанавливая дыхание, а затем включаю воду и не думаю больше ни о чем, выполняя механические действия, заученные еще с детства.
Назад возвращаюсь еще медленнее, на ходу пытаясь просушить полотенцем мокрые волосы, но получается плохо. Силы на нуле, а Криста, всегда готового поделиться со мной своей энергией, здесь уже нет. Зато есть кое-кто другой… Замираю на пороге собственной спальни и обреченно прислоняюсь к косяку двери.
В комнате пи‘Джейн, морщась, смотрит на браслет Криста, видимо, оставленный парнем в спешке. И я не удивлен, ведь Перават постоянно забывает у меня какие-то мелочи, которые потом приходится возвращать ему на съемках… Только вот это тоже доказательство. Точно такое же, как и сбитые простыни. Как слабый аромат парфюма моего безрассудного возлюбленного, смешавшийся с запахом нашей страсти. И даже то, что пи пришел не в тот момент, когда я вел Криста к вершине наслаждения, ничего не изменит. Мой друг совсем не дурак, и, конечно, все уже понял.
— Пи… — выдыхаю тихо-тихо, но он, естественно, слышит. Оборачивается и какое-то время просто смотрит мне в глаза, после чего вздыхает и ожидаемо произносит:
— Думаю, нам есть, о чем поговорить, Сингто.
Я лишь киваю и направляюсь в гостиную. Он имеет право сказать мне все, что считает нужным. Только исправит ли это хоть что-то? Я сам загнал себя в ловушку, и чтобы я теперь ни сделал, страдать придется не мне одному. Подонком я буду в любом случае. В любом…
Обессиленно опускаюсь в кресло, ожидая заслуженных упреков, но пи’Джейн не торопится: не читает мне мораль и не показывает, что разочарован. Просто забирает у меня из рук полотенце и сам начинает сушить мои волосы. Как несмышлёному ребенку, не умеющему еще справляться с простейшими вещами. Как невероятно дорогому человеку, забота о котором всегда доставляет радость. Зажмуриваю глаза и пытаюсь дышать глубже. Но — поздно. По щекам уже катятся редкие слезы, которые мне не остановить. Я так устал… А доброта бывает порой куда страшнее злости.
— Пи, я…
— Спишь с ним, Син. Я понял. — мой друг продолжает мягко впитывать полотенцем влагу с моих волос, позволяя мне глотать соленые капли, не смотря ему в глаза, но я все равно слышу грусть в его голосе, и от этого невыносимо больно. — И дело вовсе не в браслете. Вы… что же вы творите, Син? Ты хоть знаешь, как вы выглядите со стороны? С самого начала съемок между вами разве что искры не летали, но вы ругались, и я думал, что обойдется, что… Но ошибся. Я ведь даже день смогу назвать, когда вы оба пришли совсем другими. Он — злой, но уверенный в своем праве на тебя, ты — напуганный, но счастливый… позволяющий ему все. И он пользуется тем, что ты не умеешь отказывать любимым, Син. Представляешь хоть, сколько мне пришлось сочинить сказок, чтобы остановить всех, кто пытался отправиться за вами вслед, когда вы посреди съемок уходили развлекаться в пустующие залы? Неужели ты думал, что ваше отсутствие не заметят? Или сам хочешь, чтобы о вас говорили, а я зря пытался оградить вас от слухов?
Страшно… Я впиваюсь пальцами в собственные колени, понимая, что слезы стремительно высыхают, осушенные пугающим осознанием: мне не показалось. Перават действительно практически выставляет наши отношения на показ, провоцируя всех окружающих на более чем конкретные подозрения. Плюет на единственную просьбу, которая у меня была, когда я соглашался на все, что захочет он. И нисколько из-за этого не переживает. Наслаждается… Сердце болезненно колет, но я улыбаюсь непослушными губами и останавливаю руки пи, которые все ерошат мои волосы полотенцем.
— Нет, пи. Ты был прав. Спасибо. Это не повторится.
— Что, Син? Ваш секс? Можешь пообещать нечто подобное?
— Нет… Я… должен… то есть хочу, но… Это не просто, пи. Обещаю только, что мы будем осторожнее. Я поговорю с ним.
— Я не понимаю, Син. Зачем? Зачем ты пошел на это? Чего хочешь? Я так надеялся, что твоя одержимость прошла, но, кажется, стало лишь хуже… Все-таки собираешься с ним встречаться? Мне нужно знать. Я не только твой друг, но и твой менеджер, Сингто. К чему мне готовиться?