Я опираюсь на руки и чуть приподнимаюсь, чтобы посмотреть прямо в его черные, заполненные легким недоумением и безграничным теплом, глаза. Прости, пи. Теперь я знаю, что могу отдать, и сейчас ты меня не остановишь.
— Я люблю тебя, Сингто Прачая Руангрой.
Комментарий к Часть 19. Крист
Посвящается всем авторам, что вкладывают душу в свои работы. Творите то, что дорого вам. Это самое важное.
========== Часть 20. Крист ==========
— Я люблю тебя, Сингто Прачая Руангрой. — четко и уверенно, не оставляя сомнений в том, какие именно слова были произнесены. Расплываясь в самой счастливой улыбке за всю мою жизнь, наверное. И здорово, что ему нравятся мои ямочки, потому что сейчас они совершенно точно обозначаются на моих щеках, и с этим уже ничего не поделаешь. Так же, как с заполнившим меня чувством невесомости, убедительно доказывающим, что на самом деле люди летать умеют. Просто нужно быть не одному, а с тем, кто тебе по-настоящему дорог.
С нежностью всматриваюсь в теплоту глаз напротив, собираясь сказать что-то еще, наверняка, безрассудно-глупое, рвущееся из души безудержным потоком обожания, но… не успеваю. Стремительно расширяющиеся зрачки моего пи за долю секунды затапливают радужку, и, как тогда, в наш первый день вместе, весь свет, мерцающий в них, смывает грязной волной тяжелого, давящего, почти животного ужаса… Снова. Будто я не в любви ему признался, а убить пообещал.
Счастье, еще мгновение назад неистового требующее быть подаренным ему, замирает, тускнеет и как-то неловко сжимается, окрашиваясь темными тонами боли. Мало. Даже этих слов, наполненных искренностью. Даже чувств, отданных без остатка — ему все равно не хватает. Ведь он… о моей любви тоже знает: давно и гораздо больше меня самого. Только принимать не собирается. Почему?
— Крист, слезь с меня, пожалуйста. И иди в душ, раз проснулся. — тихий, подчеркнуто спокойный тон мало вяжется с мучительно искаженными чертами лица и уже закрытыми глазами, но его можно поздравить: голосом он владеет идеально. Ни злости, ни укора, ни того самого страха, столь очевидно разъедающего его душу. Ничего. Как будто не было моих слов. Как будто не было слов, что шептал он.
— Ты меня слышал, пи?
— Да.
— И что я сказал?
Он чуть вздрагивает и вновь медленно открывает глаза. Сам ненавижу себя за это упрямство, но и он свихнулся, если считает, что я позволю ему сбежать, после того, что между нами было. Он не может, не смеет быть таким трусом. Ведь он тоже…
Тоже. Лишившись последней защиты в виде опущенных ресниц, черные глаза смотрят прямо и больше не пытаются скрыться, позволяя увидеть в них все то, что запрещено произносить губам. Безмолвно крича, как чудовищно он измучен. Странным противостоянием с самим собой, со своими чувствами, которые столь же очевидны, как и его дикий страх, с виной… что сжигает дотла. Со всем тем, что дает жизнь прозрачным каплям, что стремительно появляются и, не задерживаясь на ресницах, соскальзывают вниз по смуглой коже, оставляя на ней лишь легкий влажный след — совсем незаметный, но отпечатывающийся в моем сознании еще одним кристально ясным пониманием. Нельзя. Ломать его сейчас не просто жестоко — бесчеловечно. Это я не умею ждать, а он совсем другой. И сам должен понять, как справиться с тем, что его терзает. Только вот это не значит, что я буду покорно стоять в стороне или позволю забыть…
— Я люблю тебя, Сингто Прачая Руангрой. — повторяю немного тише и опускаюсь на простыни сбоку от него, тяну в свои объятия уже ощутимо вздрагивающее тело, крепко прижимаю к себе, продолжая шептать. — Очень люблю. Но ты — придурок, и сам знаешь об этом. Я, кстати, тоже. Не смогу тебя отпустить. Давай, прекратим, а? Ну зачем нам это? Кому от этого лучше? Прошу, пи. Ты же умный, прекрасный, самый лучший на Земле…
Осторожно поглаживаю его спину, не задумываясь над тем, что срывается с моих губ, все равно он тоже вряд ли это понимает. Расслабляется медленно, с трудом, хотя неровный ритм его сердца, который я ощущаю всем телом, все-таки постепенно успокаивается. А через несколько минут я уверенно расцепляю руки, выпуская его на призрачную свободу, зная, что он уже внутренне собрался и готов встретить любой мой удар. Как будто я смогу сделать это сейчас, когда его слезы еще не высохли на моем плече. Глупый пи.
— Я — в душ. И, учти, надолго. Так что с тебя завтрак и… кофе!
Нагло ухмыляюсь и, чмокнув его в нос, соскакиваю с кровати как можно быстрее. Его растерянность не продлится долго, а получать подушкой по шее мне совсем не хочется.
***
Хотя, наверное, зря я опасался рукоприкладства. Уверенно сворачивая на очередную пустынную улицу, кошусь на пи, застывшего на соседнем сиденье. Похоже, мое утреннее заявление всерьез выбило его из колеи, раз он даже не стал возражать, когда я заявил, что на съемки мы поедем вместе. Удивительно. Может сфоткать на память? Когда я еще увижу подобную растерянность? Потянувшись к телефону, я успеваю представить, как через пару-тройку лет буду прикалываться над пи, засыпая его этой фоткой с какими-нибудь дурацкими надписями, но… сигнал вызова мои планы обрывает. Однако.
С интересом поглядев на имя директора, высветившееся на приборной панели мерседеса, я тут же вдавливаю кнопку приема и сначала даже не замечаю, что и без того тихий Сингто превратился рядом со мной в соляной столб.
— Доброе утро, кун Дара! Что заставило вас проснуться так рано? У компании новый прибыльный проект? Я участвую, если что!
— И в кого ты такой нетерпеливый, Крист? Хоть бы поздороваться дал, негодник. — теплую улыбку не скроет даже притворно строгий тон нашего главного менеджера, и я невольно улыбаюсь в ответ, зная, что она тоже почувствует ее в моем голосе. За года, проведенные в компании, мы успели крепко сдружиться, хотя вряд ли кто-то сможет в это поверить.— Доброе утро.
— Все дело в генах, кун. Вы же видели моего папу. Я — лишь несовершенная копия.
Преувеличенно громко вздыхаю и сворачиваю на обочину, включая габариты. Иногда, конечно, директор может позвонить мне и просто так, но обычно не в такую рань. В любом случае лучше ненадолго остановиться. Она знает, что у меня съемки и не станет задерживать надолго. Надо только сказать Прачае, что…
— Неубедительно, Крист. Ты точно актер? Нужно поговорить с Лари, тебе явно…- уже привычно поддразнивающий меня голос кун Дары стирается из сознания как-то совершенно незаметно. Но мне все равно. Сейчас значение имеет только одно: посеревшее лицо моего пи и его огромные черные глаза, в которых стынет обреченность загнанного зверя.
— Сингто! — встревоженно дергаюсь к нему, но взгляд отшатнувшегося парня пронзает насквозь, пригвождая к месту, пока ледяная рука, молниеносно прижатая к моим губам, пытается остановить звук, который уже сорвался с губ. Зачем?
— Сингто? Сингто Прачая Руангрой? Вы вместе? — сознание вновь начинает четко фиксировать голос кун Дары, в одно мгновение потерявший теплые нотки. Но не потому что меня сильно интересует, что она подумает о происходящем, а от простого понимания: мой пи сейчас страдает на моих глазах, реагируя именно на него.
— Да, кун. — отведя ледяные пальцы Прачаи от своих губ, я сжимаю их в своей ладони, пытаясь согреть. — Я еще вчера уговорил пи проехаться со мной с утра перед съемками по магистрали. Хотел показать, насколько мой мерс круче его бмв. Но, видать, он на своей машине больше 60 не ездит, раз так позеленел стоило мне остановиться. Как думаете, меня в аптеке не растащат на сувениры, если я сбегаю за таблетками от тошноты?
— Крист, ты в своем уме? Что за гонки ты там устраиваешь? — злости в голосе директора стало в разы больше, но теперь она явно направлена на меня. Угу. Ну и плевать. Мне без разницы, а вот Прачая, наконец, приходит в себя и уже не выглядит как посмертная маска самому себе, постепенно осознавая, что никто его здесь пытать не будет. Я же продолжаю вдохновенно врать. И зря кун Дара сомневалась — актер из меня классный.