Посидев возле ящика минут двадцать, я решил, что воздух в нем достаточно нагрелся. Закрыл дверцу, запер ее на задвижку и, протерев ветошью те места, где, по моему разумению, могли быть отпечатки пальцев, двинулся к выходу.
Я наблюдал через стекло за прилегающей к оранжерее территорией в течение пяти минут, затем осторожно открыл дверь, протер ручки, спрятал ветошь за пазуху и через десяток секунд уже лежал пузом на заборе, ногами наружу протирал перекладину.
Оказавшись с наружной стороны, я привалился спиной к забору, немного подышал по системе, приходя в себя, и обратил внимание на то, что состояние погоды за время, проведенное мной в оранжерее, сильно изменилось.
Ветер притащил откуда-то с севера огромную снеговую тучу, которая вольготно распласталась невысоко над твердью, практически полностью закрыв небосвод - только на юго-востоке оставалась узенькая сероватая полоска. На побережье опустились сумерки...
В 16.42 я уже ходил как заведенный по комнатам своего жилища - отогревался и страшно жалел, что не догадался запастись накануне бутылкой водки. Сейчас мне этого здорово не хватало.
Время, проведенное в оранжерее, состарило меня лет на десять. Кроме того, я пребывал в твердой уверенности, что мне в недалеком будущем не избежать неврастении - по меньшей мере.
Так же я жалел, что не посчитал нужным купить сигареты. Курить хотелось больше, чем жить.
В 17.00 я закутался в одеяло, вышел на террасу и, протерев носовым платком стекла подзорной трубы, приник к окуляру.
Мовик выскочил в одних трусьях из дома, прокричал "у-кхуу!!!" и довольно резво побежал ко входу в оранжерею. Однако не май месяц, мог бы и приодеться.
Клиент закрыл за собой дверь, и через несколько секунд неоновые лампы, пару раз мигнув, залили помещение ярким светом. Во дворе тускло горели фонари. По-моему, там у него установлено реле с фотоэлементом.
Мовик приблизился к ящику с коброй и вдруг застыл, удивленно приподняв брови. Моя подзорная труба позволяла достаточно хорошо рассмотреть его мимику.
Я страшно напрягся и затаил дыхание, даже моргать перестал. Клиент открыл дверцу, вытащил кобру и, положив ее на крышку ящика, исчез из поля моего зрения - видимо, рассматривал, что же такое там внутри.
Спустя несколько секунд клиент вновь возник. Я прочитал на его лице изумление, граничащее с отчаянием.
Он стал щупать медленно шевелящуюся змею, гладить ее и, наконец, взял в руки и прижал к груди.
Вы видели когда-нибудь молодую мать в момент, когда она, взяв в руки своего грудного ребенка, вдруг обнаруживает, что он болен?
Хозяин качал кобру, что-то ей говорил и ходил возле ящика туда-сюда как чумовой. Так продолжалось минут пять.
Мовик прижимал змею к груди, согревая своим теплом, дышал ей в морду и горестно причитал, а она сонно шевелилась в его объятиях.
Вдруг, страшно рванувшись в хозяйских руках, кобра начала конвульсивно извиваться.
Она отвернула голову в сторону своего ящика и металась, удерживаемая сильными руками, упираясь хвостом в грудь хозяина - хотела вырваться.
Мовик ухватил ее за середину правой рукой и вытянул эту руку в сторону, отстраняя извивающееся тело от своего лица. Затем распахнул дверцу пошире и, перехватив змею возле хвоста левой рукой, отклонился назад, прижимая хвост к голове - видимо, чтобы поудобнее было уложить в ящик.
Кобра обвилась хвостом вокруг запястья хозяина, извернулась, обращая голову к нему, и неожиданно молниеносно ударила в шею...
Я отпрянул от окуляра и несколько секунд стоял, закрыв глаза и тяжело дыша - до того проникся, что вспотел.
Вновь заглянув в трубу, я увидел, что крышка ящика разбита, а Мовик, схватив кобру за хвост, в ярости лупит ею по чем попало.
Потом он зашвырнул безжизненное тело куда-то в дальний угол и не спеша направился к выходу.
Оба телохранителя уже ломились в оранжерею, мешая друг другу. Я заметил, как исказилось от ярости лицо хозяина, когда он увидел, что они пытаются войти, и крикнул что-то гневное, резко махнув рукой - выгнал их вон.
Мужики закрыли дверь и, отойдя в район турника, остались стоять там, наблюдая за происходящим.
Я сумел скорее понять, чем рассмотреть, что Мовик открыл холодильник, выгреб что-то оттуда и бросил на кушетку.
После этого он взял одну медицинскую банку, зажег пучок спичек и, глядя в зеркало, присобачил ее к месту укуса. Это был последний момент, когда я видел свою жертву в движении. Поставив банку, Мовик исчез из поля зрения - видимо, опустился на кушетку.
Спустя пятнадцать минут я увидел, как телохранители, резко стартанув с места, по очереди вломились в оранжерею. Они несколько минут стояли, глядя вниз и кивая головами, затем один из них выскочил из оранжереи и побежал в дом, а второй присел и исчез из поля моего зрения - чего он там делал, я не видел.
Минуты через три прибежал второй - что помельче, заскочил в оранжерею и что-то проговорил, кивая головой и производя руками успокаивающие жесты. затем он опять убежал в дом и возвратился через минуту, притащив чайник и кружку...
Через полчаса во двор въехал белый "рафик" с красной полосой вдоль борта. Из него вылезли двое мужиков в белых халатах и, прихватив с собой носилки, затрусили к оранжерее - их подталкивал в спины более крупный охранник, открывший ворота.
В оранжерее разыгралась немая сцена. Люди в белых халатах, склонившись над кушеткой, буквально через десять секунд разом распрямились, и я увидел, что один из них отрицательно качает головой и что-то говорит.
Спустя секунду один охранник - тот, что покрупнее, - выхватил пистолет и, направив его на медиков, что-то яростно крикнул.
Покачав головами, медики переглянулись, пожали разом плечами, немного повозились у кушетки и через минуту вынесли из оранжереи на носилках хозяина усадьбы.
Сумерки быстро сгущались. Во дворе уже ярко горели фонари, заливая пространство белым холодным светом.
Когда носилки запихивали в машину, мне удалось рассмотреть лицо моей жертвы.
Сначала я страшно удивился. Мне показалось, что Мовик дразнится. Он выпучил глаза и, высунув язык наполовину, крепко прикусил его. Я никогда не видел такого выражения лица у живого человека...