Через минуту Дон откашлялся и объявил:
- Вот что, орлята... Если только я не ошибаюсь, очень возможно, что сегодня вы будете ночевать у себя дома... Мммм, да... Может быть. Или все мы поимеем большущие неприятности. - И, пожелав нам приятного аппетита, отправился к себе, сославшись на занятость.
Мы со Славиком коротко обсудили это высказывание. Обещание неприятностей проигнорировали - и так было уже неприятностей выше крыши. А вот насчет перспективы оказаться наконец дома искренне порадовались.
Славик хотел вернуться в лоно семьи - это приятно, у него довольно молодая и пригожая жена и двое пацанов-погодков - то ли в пятом-шестом, то ли в шестом-седьмом классе.
А я уже больше недели не виделся с Милкой и ужасно соскучился. Кроме того, перед разборкой (точнее, перед осадой) я потратил две недели на разработку Берковича и в течение этих двух недель встречался с ней всего три раза. Она стала нервничать, подозревала, что я завел себе левостороннюю. И хотя я ежедневно звонил ей из офиса, но, сами понимаете: одно дело - звонки, совсем другое - живой человек, упругий, нежный и любимый...
И как только я хорошенько представил себе этого любимого человека, мне стало невмоготу. В пору все бросить к чертям собачьим, ловить мотор и стремглав лететь...
Ах ты, черт побери! Покорно прошу меня извинить. Совсем забыл рассказать о важнейшей стороне своего существования. Хотя какая в принципе разница, в какой главе об этом вам поведать? Ну да, у меня роман с Милкой, экс-секретаршей шефа...
Как я уже говорил, буквально через два дня после бурной сцены на ковре приемной Дон перевел Милку работать бухгалтером в одно из отделений фирмы на периферии, назвав это перемещение временным, необходимым по ряду причин. Но время шло, новая секретарша, по-видимому, Дона вполне устраивала, и все оставалось на своих местах.
До апреля события текли своим чередом, я часто вспоминал про наш спонтанный коитус в не совсем соответствующих условиях, но без особого порыва. Знаете же, как бывает. С глаз долой - из сердца вон. Нет объекта вожделения, и вожделение постепенно сходит на нет.
В первую субботу апреля я гулял с баксами в кармане по Центральному рынку - искал многоступенчатый фильтр для очистки воды.
И увидел ее.
Она купила какую-то мелочь и пошла к выходу. Многочисленные торгаши-кавказцы провожали ее восхищенными взглядами, цокали и качали головами. Знаете, наверное, как реагируют эти пришельцы на наших девушек.
Я на некоторое время застрял в проходе - впал в ступор, затем получил пару увесистых тычков от бабки с авоськами, которой перекрыл трассу, и, как зомби с введенной программой, увязался за Милкой, стараясь не сокращать дистанцию, пока она не села в троллейбус, который тут же задраил двери и поехал по маршруту.
Лихорадочно метнувшись туда-сюда, я заарканил частника и три квартала следовал за троллейбусом, пока она не сошла. Затем сунул опешившему водиле десять баксов и опять пошлепал за объектом наблюдения, держась на почтительном удалении.
Когда она вошла в подъезд кирпичной пятиэтажки, я некоторое время стоял за углом, пребывая в нерешительности относительно дальнейших действий, затем озарился и пошел к ребятишкам, игравшим во дворе в "налет милиции на притон".
После непродолжительных дебатов юные менты сообщили мне, что Мила Васильева живет в двенадцатой квартире в первом блоке на третьем этаже. "Во-о-он видишь балкон?" - "Вижу, спасибо". - "А тебе это зачем надо?" - "Да так, я это... ну из жэка я, а она, ну это... в общем, долго за квартиру не платит". - "А если из жэка ты, то почему сам не знаешь, где живет Мила?" - "Ну как вам объяснить... Ну и зануды вы, дети! Все, пока, некогда мне тут с вами лясы точить..."
Я зашел в соседний двор, потоптался немного и присел на лавку у первого же подъезда.
Сердце от чего-то защемило, захотелось курить... Попытался разобраться в чувствах. Черт подери! Ведь давно уже было это. И было всего с минуту - не более...
Вызвал в памяти эпизод двухмесячной давности - с кидалами. Там ведь было практически то же самое: раз - на тахту, минута интенсивных фрикций - готово... И тоже девчонка была ничего себе - а как иначе? На дурнушку приличный клиент не клюнет. Попытался вспомнить лицо "приманки" - не получилось. Я ее совсем забыл. И воспоминание об этом эпизоде в душе ничего не вызвало - разве что слабенькое удовлетворение от того факта, что качественно слепил тех двух амбалов. Не более...
Милка... Почти четыре месяца прошло. Мы были знакомы всего пять дней, и то: здрасьте - здрасьте, как поживаете. А потом - трах и привет, пишите письма. И всего-то... Но почему так мучительно ноет в груди?
Забыв о многоступенчатом фильтре, я выбрался из дворов, поймал такси и отправился домой, где до наступления темноты бездумно шатался из комнаты в комнату, принимаясь за какое-нибудь дело и тут же бросая его.
А когда стемнело, я привел себя в порядок, оделся поприличнее... и поехал.
Было уже 20.00, когда я наконец обнаружил открытый цветочный киоск, где в вазонах торчали одни розы, которых купил целую охапку по цене пятнадцать штук за штуку, совершенно не торгуясь, чем привел продавщицу в полное замешательство.
Затем я добрался до желанного дома и, затаившись на противоположной стороне двора, с полчаса наблюдал за окнами, а которые указали днем дотошные ребятишки.
Никакого движения не наблюдалось. Не мелькали тени, звуки подозрительные не доносились. Похоже, что Милка одна.
Спустя пять минут я переминался с ноги на ногу на площадке третьего этажа, напротив обитой коричневым дерматином двери квартиры номер двенадцать, на которой не было глазка. Я не решался нажать на кнопку звонка.
Потоптавшись минуты три, сообразил, что рискую попасть в дурацкое положение: на остальных трех дверях глазки имелись. Кинув в последний раз нерешительный взгляд на заветную дверь, я бросил цветы на лестницу и спустился вниз.
Выкурил у подъезда две сигареты. Постоял еще минут пятнадцать и убрался восвояси. Когда почти покинул территорию двора, угораздило сцепиться с двумя подростками (взрослого роста), которые грубо попросили закурить и тут же получили в репу без всяких предисловий. Они, конечно, ни при чем - я потом об этом жалел.