Затем мы шли и разговаривали черт знает о чем, плохо помню. Примерно так:
– Ты что, с ума сошла – такие тяжести таскать?!
– Картошка кончилась…
– Помогу.
– Спасибо.
– Ну что, работаешь?
– Да, работаю.
– А где?
– В Семиковке, бухгалтером.
– Да я знаю, что бухгалтером.
– Откуда?
– Шеф сказал. А далеко ведь?
– Да, далеко. На электричке езжу.
– Обратно не хочешь?
– …
И так далее.
Я был здорово взволнован и не заметил, что Милка тоже здорово растерялась, мы не обратили внимания на остановку и прошлепали мимо, хотя идти было довольно далеко и только полный идиот или безнадежно влюбленный мог тащить тяжелую авоську несколько кварталов, когда можно было спокойно доехать на троллейбусе за пять минут.
Стоял очень теплый майский денек, я пер авоську, периодически стирая пот со лба, и мне было на все на свете наплевать.
В голове порхали обрывки когда-то читанных статей: генетическая предрасположенность, мгновенное обретение чувства полной совместимости, личностная зависимость и так далее…
Она шла рядом, иногда касаясь меня своим плечом, и я чувствовал, что она – моя женщина, единственная в мире, моя половинка, которую я наконец-то нашел. Абсолютно вылетели из головы мысли о ее прошлом и о проблемах, которые могут в последующем из-за него возникнуть. Хотелось заслонить ее от всех, закрыть своим телом. Только одно осталось – моя, моя женщина…
Меня почему-то совсем не интересовало, как она относится ко мне, что чувствует, ответит ли взаимностью.
Мы добрели наконец до ее квартиры. Я бросил авоську на пол в прихожей. Затем, помнится, разделся до пояса, и она поливала мне спину в ванной, сетуя на то, что кран протекает…
А потом я схватил ее в охапку и сделал то же самое, что когда-то на ковре в приемной. Только в этот раз мы благополучно добрались до кровати и она не сопротивлялась, а наоборот – счастливо улыбалась и шептала мне на ухо, что я совсем дикий и можно не торопиться так – времени навалом…
Почти сразу же мы произвели дубль, затем немного передохнули и занимались этим до наступления сумерек. Никогда не предполагал, что обладаю такой потенциальной энергией. А может быть, это она зажгла вечный огонь в моей груди и ниже.
В перерывах я рассказывал, разместив лицо в ложбинке меж ее грудей, про свои мучения и переживания, про то, как ходил к ее дому и швырял розы на ступеньки. А она мне шептала в ответ, что я, дескать, дурачок, надо было сразу зайти. Ведь она ждала меня все это время – с момента происшествия на ковре в приемной. Каждый вечер сидела одна, всматриваясь в темноту за окном: вдруг придет он, то есть я – прекрасный принц. И так далее. Я верил во все это, не мог не верить…
Так вот мы барахтались в постели до наступления сумерек. Затем туман немного рассеялся, все успокоилось, и тогда я сморозил глупость.
– Слушай, а сколько у тебя было мужиков до меня? – спросил я, нежно поглаживая ее живот.
Она вдруг замерла, резко отстранилась и, высвободившись из моих объятий, надела халат и отошла к окну. И стояла там некоторое время молча, уставившись на потемневшие кроны деревьев во дворе, – хрупкая, беззащитная фигурка с опущенными плечами.
У меня аж слезы на глаза навернулись – так стало ее жалко. Господи, ну и дурак ты, Бакланов!
Я подошел и прижал ее к себе. Хотел спрятать на своей груди от всего мира и что-то шептал типа: солнышко мое, сердечко мое, сладкая моя – знаете, наверно, что шепчут тупоголовые мужики в таких случаях.
Немного оттаяв, она сказала:
– Пожалуйста… пожалуйста, не надо об этом меня спрашивать… ладно? Я не могу… Понимаешь, не могу об этом вспоминать. Понимаешь, ты у меня первый… Ну как тебе объяснить? – Она отодвинулась от меня и досадливо сжала кулачки, потрясая ими перед моим лицом. – Ты мой первый мужчина. Именно мой, понимаешь? – Я согласно кивнул головой и опять притянул ее к себе. – Ничего ты не понимаешь, дурачок. – Она тяжело вздохнула. – Ты меня тогда взял на ковре… и я каждый день, каждый час думала о тебе, я о тебе мечтала, ждала тебя… И ты пришел…
С того дня минуло почти три месяца.
Мы встречались каждый день, если не мешали обстоятельства типа совместных с Доном выездов на «не скованные официозом» мероприятия.
Мы соблюдали меры предосторожности. Не хотели, чтобы кто-то из общих знакомых узнал о нашей любви, и поэтому я обычно тайком пробирался через ее двор, озираясь по сторонам, тщательно осматривал местность и – шмыг в подъезд.
Мы никуда вместе не ходили и проводили время вдвоем только в ее квартире – ко мне домой иногда наведывался Дон или Славик с Серегой.
Я выбросил из головы, что она была когда-то проституткой, потому что это было давно и в другой жизни. Об этой жизни ни мне, ни ей ничто не напоминало. Зато я постоянно имел рядом самого дорогого мне человечка, мою вторую половинку и знал, что эта половинка испытывает по отношению ко мне те же чувства…
Дон не ошибся. Он всегда изрядно скромничал, глубокомысленно произнося: «если я не ошибаюсь, то будет то-то и то-то…», поскольку, как показывает практика, ежели такое выражение звучало, это значило, что мой шеф все прокачал на шестьдесят четыре хода вперед и так оно и будет…
В 15.00 Дон вызвал к себе Славика, и они минут пять о чем-то секретничали в его кабинете. Затем он Славика выпроводил, потребовал меня, заставил сесть в кресло у окна и сказал следующее:
– Сейчас к нам пожалует гость, мой френд… Это новый бригадир боевиков периферии. Я с ним лично незнаком. Более того, к глубокому сожалению, практически ничего о нем не знаю, кроме того, что он призван на княжение из другого региона, тертый и крутой. Это впервые вот так – раньше ничего подобного не было. Мммм, да… Так вот, я разговаривал с ним по телефону. Он тут же сообщил, что хотел сам на меня выходить. И желает встретиться. Как тебе это нравится?
Дон посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, чего, наверное, никогда ранее не замечал, – смятение. Я пожал плечами и изрек:
– Ну и что? Хочет, так пускай приезжает. Это же в наших интересах.
Дон как-то торопливо покивал головой и продолжил:
– Да. Скорее всего это визит вежливости. Желает познакомиться, определить отношения… Ага… Да, желает познакомиться, если я не ошибаюсь. Но есть одна проблема. Обыскивать его самого и его людей, отбирать у них оружие мы не можем – это оскорбление. Да и не дадут они…
Дон потер переносицу и уставился в окно, задумчиво морща лоб. Весь вид его говорил о сильнейшем напряжении и растерянности.
– Грека не любили. – Шеф потер переносицу тыльной стороной ладони и, как заклинание, повторил, убеждая себя: – Не любили Грека, у него не было друзей… Мммм, да… – Затем он повернулся ко мне и развел руками. – В общем, малыш, я не могу рассадить телохранителей в два ряда в кабинете: встреча конфиденциальная, тет-а-тет, так сказать. Мы договорились, что в офис он зайдет с одним из своих людей. Остальные будут ждать на улице. А я тоже буду с одним из своих. Я хотел попросить об этом Славика, но он сказал, что в данной ситуации ты на пару порядков выше… Вот. Сложный случай. Видишь ли, я очень слабый вояка. – Тут он сокрушенно приложил ладони к груди. – Да что там слабый! Никакой… А они, надо думать, прекрасно подготовленные бойцы. В общем, ты будешь один против двоих, если что…
– Да ну, что за глупости! – Я фыркнул. – Ты что, серьезно полагаешь, что они могут открыть огонь прямо в офисе?! По-моему, это слишком. Это вы, сударь, загнули!
Дон вдруг привстал, затряс руками и почти закричал:
– Малыш, ты не представляешь, что это за люди! Ты даже не можешь себе представить, как просто это делается! Они достанут из-под полы коротенькие автоматы, пристрелят нас обоих, а в это время их люди с улицы ввалятся в офис и в две минуты всех перебьют! Это же убийцы, у-бий-цы! Для них нет закона! Понимаешь?
Что тут сказать? Я впервые за совместно проведенное время увидел, что мой железный Дон по-настоящему испуган. До потери способности адекватно реагировать на возникшие обстоятельства.