37. ОШИБКА
Я не видел Романюка с того самого раза... И вот снова пришло время увидеться. За это время его отношения с окружающим миром нисколько не испортились, не ухудшились его отношения ни с тещей, ни с женой, ни с детьми, ни с учителями детей...
От меня он отмахивается и продолжает говорить по телефону:
– Три творога? Каких творога? Сырковой массы? С изюмом? А с чем? С ванилью?
Наконец, взглядывает на меня.
– Жена творог заказала. Надо выскочить ненадолго.
Похоже, без него она никак не в состоянии купить три сырковых массы с ванилью. Он нужен ей – и для этого тоже. И она нужна ему, чтобы чувствовать свою нужность.
– Подожди... немного. Потом вместе выскочим. Вопрос есть...
Я подхожу к окну в его кабинете. Голос не дрожит. Я в порядке.
– Ты все в делах, – вздыхает Романюк.
– Такая профессия. Вчера к тебе привезли девушку... из кафе «Восток».
– Да, привезли. Потом еще нагрянули из ментовки. Потом еще журналисты. Как мухи на мед. Знаешь, морг – это не публичный дом все-таки...
На лице Григория появляется недовольное выражение.
– А сегодня я прочитал статью – о смерти этой девушки. Понимаешь, когда у журналистов есть своя версия, все заключения медэкспертизы – не в счет. Никто же не потребует опровержения. Главное, что для них все согласуется идеально. Оба была киллером – ее убрали. Может, был какой-то другой источник информации. А ментам копаться в этом деле – зачем? У них других дел – завались...
Я смотрю на него растерянно.
– То есть? Ее не убрали?
– Блин, Илья, хоть ты меня не смеши! Выстрел был произведен с минимального расстояния, из оружия, которое нашли рядом с убитой. Траектория пули... нарисовать тебе?
– Нет!
– Это типичное самоубийство. Она выбрала момент, когда никого не было на террасе и выстрелила. В шуме города выстрел – хлопок. Тело осталось в сидячем положении. Она попала точно в сердце. Ствол выпал под ноги. Вот и вся картина. Никто ее не убивал.
– Но мотивы...
– «Восток» – дело тонкое, – Романюк пожимает плечами. – Хочешь видеть тело?
Тело Энжи? Энжи, которая покончила с собой? По никому не известной причине? Ее тело мне ответит? Вряд ли...
– Да, хочу.
Я вхожу за Григорием в «морозильник». Труп Энжи ничем не прикрыт и отличается от других номером бирки на щиколотке. Я гляжу молча на ее продырявленную грудь. Романюк тоже молча стоит рядом, и хотя я знаю, что он не пошутит грязно по поводу ее фигуры, не скажет ничего пошлого, что для него это – просто работа и что он профессионал, я все равно боюсь, что он решится как-то прокомментировать.
Энжи бледна. Глаза закрыты. Я считаю про себя до двадцати, не сводя с нее глаз. Это Энжи...
– Знал ее? – спрашивает Романюк.
– Немного.
И он бросает на меня пристальный взгляд. Задерживается на моем лице, на глазах...
– Я тебя точно таким тогда видел, когда тому пацану голову отрезало. Помнишь?
– Смутно.
– А я думал, ты тогда вообще не переживешь...
– Нет, нормально. Это же моя работа. Профессия... как и у тебя вот. Ты же можешь, делая свою работу, думать о сырковой массе и любить жену. И я тоже могу... жить дальше.
Романюк качает головой.
– Не то говоришь. Это не одно и то же. Я – в стороне от этого, я не знаю никого из них, – он кивает на дверь, которую закрыл за собой.– Для меня это не люди, а трупы. А для тебя – люди. К людям у меня другое отношение. И я бы твоей профессии... врагу не пожелал!
И это мне говорит патологоанатом.
Я спешу выйти из морга, но, оказавшись на улице, понимаю, что нигде не ждут и идти некуда, кроме как домой.
А дома, в почтовом ящике меня ждет письмо от Энжи. Но я уже знаю, что это – прощальный привет с другой стороны добра и зла.
Это не угроза, но стиль почему-то очень напоминает мне то письмо, которое наизусть цитировала Иванна. Я никогда не видел почерка Энжи, но кажется, узнаю ее мелкие, дрожащие буквы, которые прыгают в строчках одна выше другой.
«Привет. Если ты получил это письмо, значит, меня уже нет на свете. Но сейчас, когда я пишу его, я еще есть. Знаешь, как я решилась на это? Я решилась на это, наблюдая за тобой и за Слуцкой в прицел оптической винтовки. Мне было интересно, куда ты пойдешь, оставив меня. И ты пошел к ней. И вы целовались.
Глупо сказать: «Ты меня использовал, я не прощу!» Еще глупее сказать: «Ты никогда меня не любил».
Самое простое решение – убить ее. Но ведь она не виновата в том, что ты любишь ее и не любишь меня.
Ты... меня обманул, Илья. Но если я сейчас выстрелю и убью ее, ты никогда этого не поймешь.
А я хочу, чтобы ты это понял.
И чтобы помнил обо мне всегда.
И помнил о том, что ты меня убил.
С любовью, Энжи»
Это по-детски. По-детски безумно, беспомощно и жестоко. Жестоко – к самой себе, чтобы потом «все всю жизнь плакали».
Это глупо. Может, никакое самоубийство не бывает умным. А может, смерть обещала найти Энжи в этом городе и нашла ее.
Я целовался со Слуцкой в ее офисе? Я прощался с ней. Энжи не знала, что чувства не вечны и проходят. И даже ее чувство ко мне неминуемо прошло бы. Любая экзотика рано или поздно набивает оскомину.
Действительно, это точка. Для Иванны – своя, для Сони – своя, для меня – своя. Письмо Энжи вдруг вернуло миру его четкие очертания. Человек с подорванной психикой, убийца, она не смогла бы воспринимать адекватно повседневное течение нашей жизни. Впереди у нас никогда не было «миллиона дней». Это была иллюзия. Последняя иллюзия, которая разрушилась.
Я курю, глядя, как кривые буквы Энжи тлеют в пепельнице.
Не думаю, что я выбрал не ту профессию. Просто мое лучшее дело – еще впереди. Может, вообще все лучшее впереди. И любимая женщина, и семья, и спокойный быт. А может, ничего из этого мне не нужно.
После моей страсти к Иванне, после гибели Энжи осталась одна пустота. Но сколько сил было затрачено на эту пустоту!
Письмо Энжи догорает, и я снова закуриваю. Ветер за окнами затихает, так и не принеся дождя пыльному городу. Летом тянет в субтропики, туда, где больше влаги и меньше пыли. Подальше от мегаполисов...
Может, стоит снова перечитать об аутотренинге и аффиримациях, Луизу Л. Хэй и фен-шуй? Можно даже – в знак укоренившейся паранойи – повесить на дверь колокольчик. Или даже на люстру. И биться пустой башкой об этот колокольчик. И звенеть. Другим же это помогает!
Итак, лучшее – впереди. Нужно только взять себя в руки и не думать о прошлом. Не обвинять себя в смерти девятнадцатилетней любовницы и не сожалеть о непостоянстве своей натуры.
Я гашу сигарету и закрываю глаза.
1. ВВЕДЕНИЕ
–То есть вам это абсолютно чуждо?
– Абсолютно.
Не помню, о чем конкретно он спросил. И мне кажется – в целом о той жизни, которую я вел до встречи с этим коренастым парнем с выправкой прирожденного военного.
– Я изучил немного... ваши дела, Илья. То есть, – он улыбается самому себе, когда произносит «то есть», – покопался в вашем личном. Не хочу задавать ненужных вопросов. Скажу прямо: вы нам подходите. При одном условии: вас не должно шатать из стороны в сторону. Понимаете, что я имею в виду?
Парень вежлив и прямолинеен. Это редкое сочетание.
– Да.
– Вы уверены, что излишние эмоции не сорвут вас?