Наверняка, они из разных компаний, отнюдь не приятели и роднит их только общая беда и предчувствие неминуемой ломки. Обоим – до двадцати, а тому, которого выворачивает на бетоне, – лет семнадцать.
– Здоров, дядя! – их внимание переключается на меня. – Чего тебе дома не сидится?
Моя одежда в грязи, а рукав мокрый от крови. Я еще думаю о том, что рану хорошо бы промыть и обработать, но думаю уже как-то автоматически. Кровь уже не идет. Может, вышла вся. Вышла и ушла, чтобы не сидеть в этой жуткой камере. Я чувствую головокружение и ужасную усталость. Поспать бы...
– А-а-а-а! – орет тот, кто на полу. – Суки! Пидары!
Я сажусь.
– Чего это ты, козел, расселся? – обращается ко мне один из более вменяемых. – Ты нам гостинцы принес?
– С гостинцами не пускают.
– Не пускают? Ну, раз не принес – отрывай свою задницу и выметайся!
Мне по-прежнему неохота драться. Неохота говорить. Я разжевываю каждое слово и чувствую нарастающую тошноту.
– Ребята, не надо... шуметь. Очень много шума...
– А тут тебе, блядь, не библиотека! И ты тут, блядь, не библиотекарь, чтобы меня затыкать! – вопит пацан.
– Парень, не ори, – прошу я все еще миролюбиво. – Я подумать хочу, что делать...
– А что ты можешь сделать, бомжара? Радуйся, что есть, где переночевать! Может, кто-то даже придет тебя проведать до суда – заплатит ментам и передаст ширнуться. А если нет – будешь вот так вот лезть на стенку...
Мальчишка пугает меня своими страхами, но мне не страшно. Я просто отпихиваю его ногой, и он затихает у противоположной стены. Если камера и просматривается, то пока ничего не просмотрелось. Второй подходит и садится рядом.
– Слышь, дядь, а вот этого ты можешь выключить? – кивает на чувака на полу. – Уже третий час орет, а охранникам – по барабану. Я блевать буду, так мне хреново. Заткни его, дядь...
Но тот вдруг выключается сам собой – похоже, после трехчасовой ломки парень теряет сознание. И немудрено... они совсем еще дети. Я в их возрасте читал умные книжки... и даже не думал о травке. Это потом – всего было. Всего было, а толком ничего и не было, хоть для этих мальчишек я уже «дядь»...
При отключенном звуке неестественно тихо. Тишина идет ознобом по телу в июльскую жару. Плечо немеет, внутренности немеют, мозги немеют от этого озноба. И только часа в четыре ночи-утра всовывается ментовская фуражка:
– Бартенев, на выход!
Но это не выход. Это их местный следак решил не дать мне уснуть в ИВС – не дать уснуть печальным и голодным. Пригласил в свой кабинет для беседы. И предложил Marlboro. Я не курю Marlboro, но уже курю...
Я курю и смотрю на толстенького следака из сказки про Колобка, который в милицию ушел. Укатился. Он не хамит мне и даже смотрит не по-хамски, а так – словно немного грустит по тому времени, когда жил у дедушки и бабушки.
– Господин Бартенев, вы были задержаны в состоянии наркотического опьянения за превышение скорости. Оружие, которое было при вас обнаружено, передано на экспертизу. Если вы уволились с работы, вы должны были сдать его, не так ли?
– Так. Я только вчера уволился.
Вчера? Или когда это было?
– Господин Бартенев, пока мы не получим результаты экспертизы, вы не можете быть свободны.
Он что-то записывает в свою летопись. Но все, что он говорит, – бред. Нет ни малейшего повода для тщательной экспертизы и нет ни малейшего повода держать меня в изоляторе. Колобок это понимает и даже не ведет следствие. Он просто ставит меня в известность.
– Я знаю, – говорю я.
Бесполезно спрашивать, где мои деньги и мобильный телефон. Сейчас эти вещи ничего не решают – в этом контексте они не значимы, они утратили свой смысл.
Я забыл, как зовут этого майора. Забыл. И я думаю о том, что менты должны носить бейджики, как официантки. А еще лучше – с указанием размера чаевых.
– Мне нужно позвонить своему адвокату, – прошу я.
– Мне сказали, что вы уже сделали свой звонок...
– Я ошибся номером. Господин майор, – звучит диковато, – вы же прекрасно понимаете, что я выйду. Я выйду – это просто вопрос времени. Я выйду – вы вернете мне мои вещи. И вам тогда будет очень-очень стыдно за то, что вы так резко судили обо мне.
Он невесело улыбается.
– Я разрешу вам позвонить – звоните, пожалуйста. Но не потому, что мне будет стыдно. Я знаю наверняка, что мне не будет стыдно, потому что вы не выйдете.
– Серьезно?
– Серьезно. У вас в авто нашли три кило героина. Вы – наркодилер.
– Да ну! – я усмехаюсь. – Не знал за собой такого.
– А вот у меня тут результаты обыска, – он листает свою летопись.– Черным по белому. Первоклассный товар.
– И что, по-вашему, будет дальше?
– Будет следствие – мы расспросим вас о поставщиках и клиентах. И вы даже что-то расскажете, я уверен. Что-то вспомните. А вам кажется, что если вы сейчас позвоните своему адвокату (или не адвокату), то этого не будет.
– А это будет?
– Обязательно, – говорит просто Колобок.
– Мне нужно позвонить.
– Конечно, звоните. Вам разрешены и звонки, и посещения, потому что в вашем положении это ничего не изменит.
– Дайте мне телефон.
– Да пожалуйста!
Он достает из сейфа мою родную мобилу. Там, в сейфе – спокойно и все под контролем: мой телефон, мои деньги, мое оружие. А вовсе не разошлось ни по карманам, ни по экспертизам.
– Сколько угодно! – он подталкивает мне мой мобильный.
Я звоню Ларе – говорю, что уехал на две недели и прошу ее не волноваться. Потом звоню Семаковой и прошу ее... Просто прошу...
– Эдита, пожалуйста, поговорите с отцом. Меня закрыли в ментовке и не собираются выпускать...
– На каком основании? – выдыхает она.
– Подкинули героин.
– Но-но! – грозит мне пальцем майор.
– Я все узнаю, – обещает она. – Сейчас же... Илья, вы держитесь?
– Да. Все в порядке.
– В порядке? Вас не били?
– Если в руки ментам попадает частный детектив – нет вариантов, – улыбаюсь я Колобку. – Я очень надеюсь на вас.
Она бросает трубку, не желая терять ни минуты времени, которое можно потратить на мое спасение. Я очень надеюсь на ее доброе ко мне отношение и на связи ее отца. Но насмешливый взгляд следователя говорит, что мои надежды напрасны.
19. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ
Когда я возвращаюсь в камеру, там царит тишина. Самый слабый из моих сокамерников еще в отключке, а двое других спят – один на полу под стенкой, а другой лежа на нарах и свесив голову. Воздух сгущенный и смрадный.
Спать в таких условиях невозможно. Была бы это хоть одиночка. Но, похоже, такого комфорта мне не светит. Придется тусоваться с этими пацанами, пока кто-то не вытащит меня на волю.
Кто-то... Но кто? Признаться, никогда в жизни я не попадал в такие жесткие условия. Попадал – на несколько часов, пока менты разбирались, кто я. Я всегда был детективом, у меня всегда была гора оружия. Следователь Колобок – Михаил Степанович Цаплин, совсем не похожий на цаплю, а похожий на обычного тупаря в форме, на самом деле – не тупарь. У него пока нет приказа унижать и прессовать меня, поэтому он вежлив и обходителен. А то, что было по дороге, и то, что творится в камере – как бы мимо него. Пускай. Он, белоручка, будет просто методически писать свою летопись.
Кто мог так наехать? Генка... Или Леди Х? Да мало ли кто... Но уверены, что закрыли прочно...
Утро не приходит. То есть оно приходит где-то за стенами этого здания, а внутри все остается по-прежнему. Онемевшее плечо не кровоточит, и я уверяю себя, что процесс заживления уже начался и протекает успешно.
Тошно сидеть взаперти. Положенного по нормам содержания в ИВС трехразового питания, конечно, нет. Есть одноразовое – несъедобное. Прогулочный двор ничем не радует. К полудню очухивается тот, которого ломало. Кажется, не понимает, где он. Смотрит на меня мутно. Я молчу, и мне тоже мутно от его взгляда. По коридору – в соседнюю камеру – то и дело проводят нелегалов. И никого не выводят. И наверное, в соседней камере, намного теснее, чем в нашей. Вот и кайфовая Москва...