Около двух часов дня за мной приходят. Это свидание. Кто-то с воли пришел меня проведать. Надеюсь, что Эдита.
Это, действительно, Эдита. Но ее лицо – чуть светлее ее черных волос. И мне хочется броситься к ней и спросить, что с ней. Но она бросается ко мне первой...
Комната для свиданий побольше нашей камеры. Стол и по бокам два стула. Дверь закрывается, и Эдита тоже оказывается взаперти. Это очень неприятное чувство. Она невольно оглядывается на дверь... Я сажусь. И ей ничего не остается, как сесть напротив и сложить руки на столе...
– Вы тоже неважно выглядите, – говорю я ей.
Она отворачивается.
– У меня не очень хорошие новости. Поэтому я скажу их сразу. Мой отец не может ничего сделать. У них какой-то приказ напрямую из силового ведомства, они не берут денег и отказываются вообще это обсуждать. Конфликт между министерствами не нужен, вы понимаете. Сейчас мы пытаемся узнать, чья это воля. Но на всякий случай – подумайте о хорошем защитнике...
Я киваю. На ней нет лица.
– Не волнуйтесь так. Эдита. Я сам адвокат. Я справлюсь...
Она молчит, но я вижу, как ей горько и обидно за меня.
– Что у вас с рукой? – спрашивает она, чтобы перевести разговор.
Но это тоже неудачная тема.
– Немножко повредил, уже почти зажило...
– Илья, что делать, скажите? Что вообще можно сделать?
Я пожимаю плечами.
– И не такие люди, как я, попадали в тюрьму...
– Если они кому-то переходили дорогу.
– Значит, и я где-то проскочил на красный. Знаете, в чем дело, Эдита? Когда дома я руководил детективным бюро, и у меня, и у моих коллег, было чувство, что мы все делаем хорошее, полезное дело. Мы профессионалы и делаем его лучше, чем милиция. Мы помогаем тем, кому милиция не в силах помочь. Мы ищем пропавших людей, мы раскрываем тяжелейшие преступления. А когда я стал работать здесь, знаете, что я понял? Я понял, что то, чем мы занимаемся, чаще всего незаконно, что мы выполняем заказы тех, кто хочет обойти закон, что детективное агентство – это публичный дом, единственная цель которого – доставит клиенту максимум удовольствия. А те, кому мы не доставили должного удовольствия, вполне могут начать сводить с нами счеты. Я решил уйти. И если – уходя – я перешел кому-то дорогу, я не виноват...
– Вы ушли из бюро?
– Вчера.
Кажется, она хочет спорить.
– Но вы же помогли мне... Если бы не вы...
– Это частный случай. Очень частный, Дита. На свете уже нет такого великодушия, каким вы обладаете, и таких людей, как вы, следовало бы заносить в Красную Книгу. Но даже в этом частном случае я поступил совершенно противозаконно.
Она улыбается сквозь слезы.
– А вы? Не из Красной Книги?
– А я – самый обычный. Просто не хочу сидеть в тюрьме за преступления, которых не совершал.
– Боже! Я не знаю, чем вам помочь...
И я сожалею, что поставил перед ней такою непосильную задачу.
– Не волнуйтесь, Дита. Все закончится хорошо, и мы еще выпьем кофе...
В камере та же история. После полученных передач мои компаньоны сидят тихо, потом у одного открывается рвота, а другие просто таращатся на него.
И я начинаю понимать, что моя психика не готова к подобным испытаниям. За годы комфортной жизни я стал чистюлей. Я страдал только от любовных перипетий и несбывшихся надежд, но не страдал от того, что начинают гнить раны и тошнит – за компанию с кем-то, от тесного соседства с наркоманами, от грязи, от безволия несвободы. Чтобы выдержать все это, нужны совсем другие настройки...
– Мне нужен доктор, – заявляю я в вечерней беседе со следователем Цаплиным.
– Вам не положено, – отвечает на это Цаплин-Колобок.
Я берусь за голову.
– Михаил Степанович, уж кто-кто, а я знаю свои права...
– Ну, и знайте себе. Конечно, – соглашается он, – это ваше право – знать свои права.
Каламбурит.
– Я подозреваю, что вы не дело, а тексты для Comedy Club пишете.
Он улыбается.
– Что там у вас в камере? Шумно опять?
– Приходите в гости – посмотрите...
– Спасибо.
– У меня рана не заживает, вы понимаете?
– Плохо, это очень плохо. Неловко вы так ушиблись, не вовремя. Отдых вам нужен полноценный, здоровый сон. Но вы об этом лучше навсегда позабудьте...
Я смотрю на него, и мне кажется, что мы оба находимся в палате психиатрической больницы и оба неизлечимы.
– Мне нужно позвонить...
– Конечно, звоните. Я и телефон вам зарядил.
И я отдаю себе отчет, что это более, чем странно: врача мне нельзя, а звонить можно сколько угодно.
– Наташа?
– Не ожидала.., – она несколько теряется. – Снова хочешь извиниться?
– Сначала хочу узнать, не по твоей ли милости меня арестовали. А теперь – извини.
– Арестовали? За что?
– Не знаю.
Голос Леди Х напоминает мне что-то бесконечно далекое, озорное, веселое – то, что я совсем не хотел терять.
– Какая-то структура инициировала дело. Я, на всякий случай, решил поинтересоваться, может, твоя?
– Нет, Илья, не моя. Как бы ни была я на тебя зла, я бы не пошла на это... потому что я тебя понимаю. Я тебя оправдываю. Я тебя люблю.
Я молчу в трубку. И Цаплин видит, как неловко мне становится и стыдно продолжать этот разговор. И как жаль, что она меня любит...
Я верю ей.
Я ей верю. Но мне безумно жаль.
– Я сделаю все, чтобы тебя вытащить! – обещает она.
– Женщина намбр ту? – усмехается следователь. – Ну-ну...
20. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ
Расспрашивают меня долго – о том, как, откуда, кому и какими путями идет товар. Не бьют, не раздражаются ни от моего молчания, ни от резких выпадов.
Одного из нариков, кстати, выпускают. Другим передают заряженные шприцы с воли. А мне с воли ничего не передают – никому не приходит в голову, что я не могу здесь есть и меня мучит жажда. Конечно, можно снова позвонить...
И постепенно мне становится жутко. Не видно края этой ситуации... Или? Или нет у нее края? Я мечтаю о том, чтобы поскорее назначили дату суда и отправили хотя бы в СИЗО – туда, где действуют хоть какие-то законы, хоть тюремные понятия, только бы не маяться здесь, где не действует ничего...
Приходит Леди Х. В коричневых укороченных брючках и открытой блузке, и я понимаю, что в городе, наверное, жарко и, наверное, по-прежнему лето... и солнце в небе.
Она не садится к столу и смотрит на меня молча.
– Что с рукой? – спрашивает, наконец.
– Врача мне «не положено».
– Ты на особом положении.
– Вне закона? – усмехаюсь я.
– Да, что-то вроде этого. За решеткой и вне закона. Я пробила это дело. Поговорила с нашими – с отделом по борьбе с наркотиками. Никто не возьмется тебя вытаскивать, потому что... Ну, сам понимаешь, почему. Ты сам должен это решить.
– Но как?
– Илья... я не хочу вникать в суть ваших отношений. Но если ты неожиданно оказался под арестом, значит, проблема есть. И никто, кроме тебя, ее не решит.
Я отворачиваюсь к решетке на окне.
– Я ушел из бюро.
– Почему?
– Хочу вернуться домой.
– И вместо того, чтобы быть дома, ты оказался здесь.
– Он параноик?
– Нет. Он не параноик. Он никогда никому не казался параноиком. Он поступил так только в этом – отдельном, конкретном случае. Ты просто не хочешь говорить мне, в чем суть конфликта, – она качает головой.
– Но между нами нет конфликта...
– Чем тебе распороли плечо?