Я наблюдаю за ее спасением отстраненно – молча, бездейственно, пока доктор не бросает мне устало:
– Она будет жить, не волнуйтесь. Вы молодец, что не дали ей уснуть окончательно. Иначе – мы были бы бессильны. Теперь заберем ее в больницу, а вы не переживайте так… наводите здесь порядок что ли… И не вспоминайте о том, что было…
Пусть чертов Спицын наводит здесь порядок! Я выхожу вслед за врачами. Киваю соседке.
– Расскажите это ее мужу во всех подробностях!
И только теперь смотрю на часы. Уже давно прошли шесть вечера около метро «Театральная». Прошли – в любом часовом поясе и в любом времяисчислении. Я несусь к метро, и снова натыкаюсь на машины скорой помощи, как будто они меня преследуют.
– Что там случилось? – спрашиваю у перепуганной женщины с сумками.
– Ветку закрыли. Ребенок упал под поезд. Даже внутрь никого не впускают, оцепили все.
Ребенок был приговорен. Караваев выпросил его – в память о нашем прежнем сотрудничестве. Выпросил ли? Может, и нет. Только теперь в смерти малыша виноваты не те, кто его похитил, и не его отец, который ничего не предпринял для его спасения, а я. Я один.
Кто знает об этом? Сам Караваев, его сообщники, заказчики, Сахар. Но самое главное – это знает моя совесть.
Вход в метро перекрыт. Я отворачиваюсь от машин скорой помощи. Болинет.
9. ПАТОЛОГОАНАТОМ
Он не жует при вскрытии, он всегда в перчатках, он не рассказывает черных анекдотов. Когда он не на работе, он забывает о своей профессии. Но он патологоанатом. Мой хороший знакомый Григорий Романюк. Жена, двое детей, теща. Обустроенный быт.
Мы встречаемся в девять вечера в морге, и он говорит устало:
– Не понимаю твоего запоздалого интереса к этому делу. Мальчишка упал под поезд. Ему отрезало голову. Хочешь видеть голову?
– Нет. Просто… его толкнули. А я должен был получить ребенка живым. Это сын…
– Я знаю, чей это сын. Мне уже звонили. И даже сказали, что ты вел это дело. Но ты уже… ничего не исправишь. И никто не исправит. Просто соединим части тела, чтобы выдать родителям для похорон.
– Мы все расшиблись о политику.
– Чем я могу?..
– Ничем.
Но я не ухожу. Да, Гриша теперь ничем не поможет. Не вернет время назад. Сажусь на стул и обхватываю голову руками.
– Так ведешь себя, будто у тебя голова тоже лишняя.
– У тебя хорошие отношения с женой?
– Вполне.
– И с детьми?
– Ну.
– И с родственниками?
– Не жалуюсь.
– Знаешь, я боюсь, что с этого дня у меня резко испортятся отношения со всем миром, потому что они испортились у меня с самим собой.
– Из-за этого пацана?
– Ты видел его мать?
Он кивает.
– Врачи чаще с таким сталкиваются. Бывают ситуации, когда помочь ничем нельзя, несмотря на всех родственников, несмотря ни на что…
– Я не знаю наверняка… мог я чем-то помочь или не мог..
– Один мой институтский товарищ, хирург, оперировал ребенка, и девочка умерла. Ее мать ползала у него в ногах и рыдала – оживите ее! И он рыдал, Илья. Он рыдал. Он после этого ни разу не взялся за скальпель. Он закончился как специалист. Хотя тогда, в том случае, его вины не было ни в чем. Он ушел на завод, к станку. Стал пить. Нельзя взваливать на свои плечи ответственность за все зло на свете – вот я к чему тебе это рассказываю.
– Веришь, я бы лег за этого пацана на рельсы, если бы успел…
– Верю. Но это неправильный подход.
Он смотрит на меня пристально.
– Ты в ужасном состоянии, Илья. Мой тебе совет – отключи сейчас все телефоны, не встречайся ни с кем. Я тебя таким еще не видел, честно. Домой тебя отвезти?
И я качаю головой.
– Теперь нужно в офис.
– Напоминаю: скоро полночь.
И в тот же миг звонит мобильный:
– Илья, объясните мне… объясните. Вечером мне позвонили и сказали, что сегодня моего сына передадут вам, что за его жизнь отвечаете вы… вы! А теперь…
Она пытается говорить это спокойно, только голос местами пропадает. Теряется и путается в телефонных сетях.
– Илья?
– Да, Женя. Вашего ребенка не вернули… живым, потому что ваш муж не выполнил их условия.
– Но они сказали, что вернут…
Не знаю, подстава ли это, но выходит, что все зло человечества – на моей совести.
В офисе ждут все: Сахар, Макс, Соня, Роман. Охранники. Нужно выработать единую стратегию защиты. Но это так гадко…
– Не знаю, вернули бы они мальчишку или нет, но я не приехал вовремя.
У Сони округляются глаза.
– Я не приехал вовремя, – повторяю я с нажимом над собственной совестью. – Я не успел. Я опоздал. Тупо опоздал.
Кто из них спросит, почему? Макс надвигает кепку на глаза, Сахар отворачивается, Соня смотрит прямо мне в лицо взглядом, от которого кажется, что она пронзительно кричит.
– Я не успел.
– Как такое могло случиться? – спрашивает Соня все-таки.
Впервые дело нашего бюро окончилось совершенным провалом. Не потому, что я замкнул его на себе, а потому что меня выбрали виноватым. Может, кто-то наверху разыграл мою кандидатуру в лотерею, и Женя обратилась именно ко мне. И теперь в ее глазах виноват я один. Что тогда говорить о моем собственном мироощущении? И о моих подчиненных, которые не имеют права требовать у меня отчета…
– Это могло случиться вследствие ужасного стечения ужасных обстоятельств…
– Не в таком деле!
Соня вскакивает.
– Я при всех скажу, как есть… как я чувствую. Проспать жизнь ребенка – более, чем халатно. Работать с тобой после этого для меня абсолютно невозможно. Я не хочу работать с людьми, которых не уважаю!
И она хлопает дверью.
– Я слушаю, – обращаюсь я к Сахару.
– Я хотел… сказать, что это не причина как бы – это дело. Но это повод. Может быть. Я займусь тренерством, а бюро оставлю. Потому что это другое совсем. А я практик. Мне надо действовать, тренировать.
Оказывается, работа в бюро давно мешала Сахару реализовать свой тренерский потенциал.
И только Макс нахлобучивает кепку на самые глаза.
– А ты что скажешь, друг?
– Тебя кинули с этим делом, – вот, что скажу.
– Я, действительно, опоздал.
– Они бы не вернули его…
– Скажи это его матери.
– Ясно. Тебе еще предстоит тяжелый разговор. А тут еще и наши…
– Бюро больше нет.
– Но, несмотря на это, я готов поддержать тебя в любом новом проекте, – говорит Макс.
Я был прав только в одном – на счет нашей крепкой семьи с Максом.
– Пока что у меня в планах нет ни одного проекта.
Макс поднимается и протягивает мне руку.
– Держись, Илья. Я за тебя – на любой войне.
– Спасибо.
– А почему ты опоздал? На тебя не очень-то похоже.
– Моя любимая девушка покончила с собой. И я пытался ее спасти. И спас. Вышло, что я выбрал ее жизнь, а не жизнь мальчишки.
И Макс опускает глаза.
– Не думаю, что был выбор. Она жива?
– Она в больнице. Я пытаюсь… надеяться на лучшее.
– Поезжай к ней.
– Не могу. Мне предстоит свидание с Женей Мусиец.
Он, так же, как и Романюк, всматривается в мое лицо и повторяет:
– Держись.
Я держусь за подоконник, когда она входит. Более тяжелой сцены в моей жизни не было. Даже когда тело Эльзы выскальзывало из моих рук, я верил, что еще могу что-то изменить, что могу ей помочь, могу ее спасти. Жене я не могу помочь и не могу ее спасти. И не могу оправдываться.
Она не садится в кресло. Молчит. Ждет от меня чего-то. Утешений, объяснений, хоть каких-то слов. Но мне совсем нечего ей сказать. Я понимаю сейчас того хирурга, который спился, заливая в своей памяти такой вот взгляд.