Вокруг того места, где они с рептилией устроили спонтанный бивуак, развалины были сплошь покрыты зеленью (абсолютно сплошь), образуя почти правильный "садовый круг" диаметром мет
ров в сто. А со всех сторон этот оазис окружала, насколько хватало глаз, унылая помойка без малейших признаков растительной и какой-либо иной жизни, подернутая клочьями ядовитого, в чем не приходилось сомневаться, тумана.
Тут Степан почувствовал слабость - вроде той, что накатила сразу по прибытии, и побыстрее спустился вниз. Здесь дышалось, словно в оранжерее, и со всех сторон тихо шелестела листва, хотя ветра не было ни дуновения - просто она все еще перла. А он глядел и удивлялся: ну не "зверь" же в самом деле ее из земли вытягивает! И потом - выделенный растениями кислород должен был рассасываться, теряться в атмосфере. Так нет - в одном месте плотно держится. Загадок было предостаточно, но общий вывод напрашивался следующий: тут проснулась какая-то природная аномалия - сразу после того, как Степа с бргрдлом сюда угодили. Такие чудеса "зверю" по силам, хотя кто знает границы его возможностей? А может, так сказалось воздействие трансверсионного канала на участок здешней почвы? "Что толку гадать, - решил он, - от добра добра не ищут". Теперь главное было выяснить, имеется ли хоть какая-то возможность отсюда выбраться. "А то как бы не пришлось коротать век в этом садике, жуя травку", - думал Степан, направляясь обратно к драконице, чей храп незадолго перед тем прервался.
К великому изумлению и даже ужасу Степана, драконица тем временем предавалась тому самому занятию, которому он не хотел бы посвятить всю оставшуюся жизнь, то есть - с превеликим аппетитом паслась.
- С добрым утром! - сказал он, на время оторвав ее от дела: повернув шею, она уставилась на него левым глазом, рыкнула приветственно с набитой пастью и вновь зарылась мордой - то есть, пардон, своим миловидным личиком в недоеденный куст.
- Вы бы поосторожнее, вдруг они ядовитые! - предупредил Степа, подумав про себя, что все равно поздно: если так, то отравление ей уже обеспечено, судя по обглоданной площади.
- Грум, чавк, хр-руп-руп! - донеслось из куста нечленораздельное возражение.
- А-а, - сказал он, якобы понимающе, - ну тогда приятного аппетита!
- Хрям-ням!
Степан понял, что разговора не получится: следовало дождаться окончания трапезы, способной утолить, наверное, заодно и жажду: в листьях должно содержаться достаточно влаги. А ему-то, тоже проголодавшемуся и желающему пить, что делать? Оставалось только с завистью наблюдать, как дра-коница завтракает. Все же Степан не настолько еще оголодал, чтобы пускать слюнки при виде пасущегося травоядного, но очень опасался, что наступит вскорости и такой момент. И мог ли он предположить, что она в своем гастрономическом раже не забудет и о товарище по несчастью? Оторвавшись через какое-то время от процесса, эта бронированная лакомка - ах, сорри - эта красна девица в броне подошла и высыпала ему на колени горсть плодов, выглядевших, как красные стручковые перцы, и скромно предложила:
- Вот, поешьте тоже.
- Это вы такая смелая, - сделал ей Степан комплимент, - а у меня, может быть, метаболизм неподходящий. - На самом деле плевал он на метаболизм, просто, чтобы страстно пожелать съесть перцу, ему надо было не один день поститься. Но потом он подумал о том, какое усилие, должно быть, надо было совершить над собой звероящерице, мало того феминистке, чтобы оказать ему такую любезность. Это заслуживало с его стороны жертв, и Степан махнул рукой: - А, ладно! - Взял один перец. - За прекрасных дам! Как, кстати, вас зовут, уважаемая?
- Ар-р-рл, - то ли прорычала, то ли произнесла она, насколько он понял, свое имя.
- А я Степан. Будем знакомы! - и за неимением жидкости тяпнул стручок, оказавшийся неожиданно сочным. Сразу удивило отсутствие горечи, а наличие, наоборот, приятной кислинки - как часто все-таки форма заслоняет для нас содержание! Вот взять, к примеру, Леночку - его прекрасный мираж, с которой он на самом деле и пары слов-то не сказал. Фея, Пери, и цвета носит все больше персиковые, нежные, а внутри-то, если "на вкус", может оказаться какая-нибудь брюква. А что ж, и очень даже возможно.
Пока Степан поедал в задумчивости дары природной аномалии, Арл, шуршавшая где-то по окрестностям, обнаружила неподалеку источник. Когда он усомнился в безвредности данной прозрачной с виду жидкости - в первую очередь для нежного женского организма, - она сообщила, что успела уже из него напиться. Глядя на ее све жеумытое "лицо", Степан вспомнил старый анекдот, объясняющий, почему женщин с древних времен принято было пропускать вперед, но рассказывать не стал. Заметил только:
- Вы бы поостереглись пробовать тут все подряд. Когда дело не касается травы, лучше меня зовите.
- Это уже не имеет значения, - отмахнулась она. - Хоть мы и остались тут живы каким-то чудом, но, вероятно, ненадолго: эта планета гибнет, причем с потрясающей, катастрофической скоростью. Потому-то вас сюда и забросили: вы слишком опасны для обычного смертника, вы способны внушить благоговейный ужас. Даже здесь, на практически уже мертвой планете, вокруг вас продолжают твориться чудеса.
- Но я же вам, дамы, кажется, оказал услугу, - сказал он. - И чем вы со мною расплатились? Отправили, выходит, на погибель вместо родного дома?
- Невзирая на вашу помощь, вы все равно принадлежите к противоположному лагерю. Нельзя оставлять за спиной такого врага. А отсюда вам уже не выбраться, ведь всему живому здесь суждено погибнуть - вместе с планетой.
- Спасибо за откровенность, - сказал Степан, подумав, что женщины иногда могут быть чертовски умны, но, что называется, задним умом, совсем иначе, чем мужчины. С ними все было бы проще - уж если задумали бы предательски от него избавиться, то для верности решили бы кинуть на планету, где вообще невозможна белковая жизнь, или, чего уж надежнее - в открытый космос! Вот-вот, примерно туда все они, предатели, дружной толпой бы и отправились, разделив участь Экса - честного, в общем-то, и неплохого парня, спасателя, запросто способного убить ни в чем не повинного человека, если того требует инструкция. Женщины поступили мудрее: понятия не имея о природе охраняющих его сил, лишь убедившись, что ракетами, лазерами и Митлами его не взять, они не пошли вразнос, а умыли руки, запулив его туда, где, по слухам, еще можно жить, но уже очень скоро будет нельзя. Пусть, мол, поборется с целой планетой, если сможет, главное - мы-то уже будем ни при чем.