Уже на середине гастрономического опуса Степан понял, что выбрал правильную тактику: они заворчали и ощетинились, как цепные псы при виде палки, в глазах, устремленных на оратора, зажегся злобный огонь. Не всякий хозяин сможет сказать таким собачкам "фу!". Но этот жирный неряшливый фигляр смог.
- Умоляю, не продолжайте! - воскликнул он. - Я не берусь осуждать способ питания на вашей родине - в каждом мире свои обычаи, но, увы - образы, вызывающие у вас восторженное слюноотделение, в нашем понимании отвратительны! - Этот самодовольный кусок сала кое-что смыслил в психологии: Степан почти физически ощутил, как схлынуло напряжение и стая, только что готовая наброситься и рвать его зубами, расслабилась, среди них даже послышались смешки. Ничто так не гасит ненависть, как способность посмеяться над ее объектом - его выжимательство только что с блеском преподал этот урок незадачливому гостю из далеких миров. И, удовлетворенный результатом, переключился на осуществление собственных задач, сподвиг-ших его снизойти с высот и вверзиться в какой-то полудохлый оазис.
- Только не подумайте, будто я что-то имею против вашего мировоззрения. Как бы ни разнились наши культуры, я уверен, что в них найдется немало общих черт! - Степан догадался, куда черно-золотой клонит, еще до того, как прослушал следующее предложение: - Давайте вместе отправимся в ваш мир, и вы убедитесь, что мы можем ассимилироваться в цивилизованном обществе. Трагедия Острова многому нас научила: наши люди неприхотливы, чистоплотны и умеют радоваться любой работе.
- И не прочь иногда разнообразить свое меню человечинкой, - дополнил Степан перечень вы-жимательских достоинств.
- Не судите по общим меркам тех, кто стоял у границ отчаяния, кому довелось заглянуть в разверстую пасть смерти!
"Скушал порцию дерьма? Теперь отрыгни", - подумал про себя Степан и "отрыгнул" в лицо идеологу:
- В пасти у смерти оказались те, кого вы тут заколбасили. Сначала - у смерти, потом - у вас.
- Смерть? Да что вы знаете о смерти, вы - праздные любопытные мотыльки из сытых, благополучных миров, залетающие сюда с единственной целью - пощекотать дряблые нервы? - его выжимательство оседлал любимого конька и, похоже, готов был разродиться спичем. Время его не поджимало - до пятницы, то есть до конца света, он был абсолютно свободен. Аудитория согласно кивала, ловя каждое слово - вся, кроме Степана, не чаявшего, как свернуть эту людоедскую политинформацию и разогнать поганый клуб. Внезапно его осенило.
- Да уж побольше вашего! - заявил он, заглушив в зародыше набухающую тираду. - Дело в том, - сказал Степан, - что я сам и есть смерть. В чистом виде. - И подождал, пока на лицах появятся презрительные усмешки. Особенно широко усмехнулся заваливший его давеча мелкий начальник. - Не верите? - На Земле в чистую правду верят редко. Кто сказал - национальная особенность землян? Дудки. На этой планете в нее верили не больше нашего. - Тогда попробуйте меня убить.
Да, это их зацепило. Особенно после патетических слов идеолога. Пришелец сытая самоуверенная морда, даже близко не ведающая того ужаса, что довелось пережить им, летящим в преисподнюю верхом на агонизирующей матери-планете, жонглирует такими словами! Дерзает называть себя смертью, чей вкус вот уже месяцами вязнет у них на зубах и сильно отдает бывшими согражданами!
Не один ствол поднялся, желая указать гостю границу дозволенных шуток, через которую он непременно переползет, но не далеко - как раз настолько, чтобы успеть разглядеть и в полной мере прочувствовать на своем горле безгубые челюсти смерти.
- Не сметь! Не стрелять! - почти взвизгнул главный. Ага, испугался! Припекло наконец! Он на миг утратил контроль над ситуацией, и ценный пленник едва не спровоцировал собственный расстрел. Жаль, так и не довелось ему увидеть, чей бы это на самом деле был расстрел! "Ну что ж, два-ноль в твою пользу. Но вторая попытка почти удалась! -г подумал Степан. - А на третьей я тебя сделаю".
- Вы хотели от нас ускользнуть? (Степан отметил эти его подчеркнутые "нас", "нам" и "наши". Его выжимательство как бы отождествлял себя с народом, а по сути, просто величал свою персону во множественном числе.) Самым быстрым и надежным способом - убив себя, поскольку другого выхода у вас нет. Неужели вам так претит мысль спасти кучку обреченных, - сказал он с горечью, - эвакуировав их на свою планету?
- Вам там не место, - отрезал Степан, а про себя добавил: "Там и без вас дерьма хватает. Но вам об этом знать необязательно. Пускай считают мою родину вместилищем благородных сердец, где каждый скорее сам умрет за соотечественника, чем раскатает губы его съесть. И где не боятся гибели, когда она становится единственным способом избавить свой мир от подонков".
- Ну хорошо, оставим вашу планету. Она ведь не единственная, существуют и другие, пригодные для жизни, во вселенной их должны быть тысячи, миллионы! Отправьте нас на какую-нибудь из них - на дикую, суровую, но не умирающую! ("Сколько там, Грумпель сказал, им осталось? Семь дней? Неделя? Да при таком раскладе и наша Колыма раем обетованным покажется".) Выберите для нас мир сами, на свое усмотрение, - он почти просил, - мы сумеем приспособиться к любым условиям!
"Ну ты-то приспосабливаться не будешь. Верноподданные все для тебя приспособят - окажись вы хоть в Антарктиде, хоть в пустыне Каракумы". Степан засмеялся:
- Я не могу вас никуда отсюда переправить. Как, впрочем, и себя. Странно, что вы этого до сих пор не поняли: сами же пришли к выводу, что смерть для меня - единственная возможность улизнуть. А была бы другая, так я давно бы уже ей воспользовался.
- Это неубедительно, - отмахнулся его выжимательство, однако нахмурясь. Не может быть, чтобы у вас не имелось с собой прибора для возвращения. Значит, вы спрятали его где-то здесь, на островке.
Степан пожал плечами:
- Ищите.